Она воображала сурового седобородого старика — как праотец Авраам с картины Караваджо, но Самуэль Абоаб оказался нестар, борода у него была рыжая, движения быстрые, взгляд острый. Лишь насчет сердитости не ошиблась. Когда девочка встала, учтиво поклонилась и самым что ни на есть почтительным тоном произнесла тщательно продуманное приветствие: «Это такая честь для меня, падре Самуэль», густые брови недовольно сдвинулись, скрипучий голос раздраженно пробурчал:

— Не «Самуэль», а «Шальма»! И какой я тебе «падре»? У меня, слава Богу, есть собственные дочери, мне чужих не нужно. Называй меня «равви», это означает «учитель».

— Умоляю вас простить меня! Я думала, что так могут обращаться к вашей милости только еврейки — прочитала об этом в «Наставлении» Баруха Беневентского. А что такое «равви», или «раббан» я, конечно, знаю. Самым первым раббаном считают Иоханана бен Заккая, возглавлявшего Синедрион после разрушения Второго Храма.

Отделаться от меня, синьор Самуэль, то есть равви Шальма, будет непросто, подумала Ленучча.

Густые брови опять задвигались: одна поползла вверх, другая опустилась.

— Нахваталась где-то по верхам, — проворчал под нос раввин и бухнул на стол небольшой, но толстый фолиант в кожаном переплете. — Мне от учеников потребна не начитанность, а острота ума. Проверяю я ее вот как. Это собрание хид, талмудических загадок. Открываю первую попавшуюся страницу, наугад тыкаю пальцем, зачитываю. Если мальчик дает верный ответ, беру в мой хедер. Нет — до свидания. Интересно будет посмотреть, как…

Не договорил, но концовку фразы угадать было нетрудно: как сядет в лужу девчонка гойского племени.

— Я готова, равви, — внутренне подобралась Ленучча.

— Ну что ж… — Книга раскрылась посередине. В строку Абоаб ткнул не пальцем, а маленькой серебряной указкой в виде руки. Сначала прочитал глазами — удивился.

— Какое странное совпадение…

Немного поколебался, пожал плечами.

— Правило есть правило. Раз уж попалась такая хида, ее и прочту. Слушай внимательно, повторять не буду. Это загадка, которую Малкат Шва, по-вашему царица Савская, задала царю Шломо, по-вашему Соломону. «Семь опустошают, девять наполняют, две наливают, один поглощает».

И поглядел на зажмурившуюся девочку сначала насмешливо, потом с жалостью.

— Ладно, — вздохнул. — Загадка для ребенка неподходящая. Сейчас поищу другую.

— Не нужно, — прошептала Ленучча. — И если вам нетрудно, помолчите, пожалуйста. Я думаю.

Глаза она закрыла не от страха, что сейчас провалится, а чтобы ничто не отвлекало cerebrum от работы.

Почему он сказал про странное совпадение? Странность в том, что я христианка. Но во времена царицы Савской христиан еще не было… Другая странность в том, что я не мальчик, а девочка. Это загадка про что-то женское! Еще он сказал: «Загадка для ребенка неподходящая». Что считается неподходящим для детей?

— Я знаю, — сказала Ленучча, открыв глаза: — Загадка про женскую природу. Мне подсказали, во-первых, вы, учитель, за что я вам очень благодарна. А во-вторых, девять, которые наполняют. Это девять месяцев беременности. Две наливающие — это груди, которыми мать кормит младенца. Он и есть «поглощающий». Меня немного смущает первая часть, про семь опустошающих. Полагаю, царица имела в виду месячное кровотечение у неплодной женщины, которые длятся семь дней. Но матушка говорила мне про три-четыре дня, поэтому я не вполне уверена касательно этой части. С другой стороны, срок, названный царицей Савской, совпадает с описанием месячного цикла в трактате Сервилиуса «De natura femina». Возможно у моей матушки утробная аномалия, произошедшая вследствие…

— Довольно! — вскричал равви Абоаб. — Я не желаю слушать про утробные аномалии синьоры Корнаро! Твой отец не преувеличил, когда сказал, что ты феноменальная девочка. Хорошо, я беру тебя в ученицы.

— Ура! — закричала Ленучча. И объяснила: — Этим возгласом выражают радость английские моряки. Я слышала в порту, мне очень понравилось. Я люблю ходить в порт. Там можно увидеть и узнать столько нового!

— У меня ты узнаешь интересного и нового больше, чем в порту от матросов, — пообещал учитель. — Единственно лишь, я боюсь, не всезнайка ли ты?

— А чем плохо быть всезнайкой, равви?

— У всезнайки на всё есть ответы, которые он где-то вычитал. А у хорошего ученика — сплошные вопросы, которые не дают ему покоя. Важные вопросы. Вот у тебя есть вопросы, не дающие тебе покоя?

— Да, очень много.

— Ну задай один. Который больше всего тебя томит. И я пойму, что ты за птица.

— Больше всего меня томит вопрос, на который я сегодня услышала уже два ответа, и ни один меня не устроил. Как лучше всего жить на свете женщине? — И уточнила: — Такой, как я?

Раввин с минуту пытливо смотрел на серьезное бледное личико. Вздохнул.

— Женщине, всякой женщине, нужно жить на свете по-еврейски. Вы в человеческом роду — как евреи, а мужчины — как гои. Мир принадлежит им, все права и привилегии у них, они могут сделать с вами всё, что пожелают: запереть в гетто домашних стен, побить, прогнать, снасильничать. Они не позволяют вам заниматься тем, чем вам хочется, относятся к вам свысока, лишают вас всякой свободы. Но посмотри на нас, иудеев. Мы живем так полторы тысячи лет и сохранили свободу духа. Гои не отняли у нас нашу самость, не превратили в скотину. Мы научились существовать в их мире, извлекая пользу даже из грубости, силы, самоуверенности, спеси христиан и мусульман. Жить по-еврейски значит быть умной, гибкой, всегда готовой отступить, чтобы потом снова шагнуть вперед. А еще — терпеть и не падать духом, нести жертвы и не ныть, не жалеть себя. Ты в этом мире — еврей. Ты в нем чужая. Приспосабливайся к нему, снаружи окрашивайся в его цвета, но внутри оставайся собой. Вот ответ на твой вопрос. Нравится он тебе?