— Начну с Лагарпа. О Штапфере что говорить? Он подобен лодке с прямым парусом, которая способна плыть только при попутном ветре. Песталоцци, а в еще большей степени его мудрая жена очень хороши, но они зависимы от чужой воли и чужих денег, лишены возможности беспрепятственно осуществлять свои идеи на практике. Да и не всё в концепции Песталоцци меня устраивает, слишком уж розовы там облака, а человеческая натура, даже детская, источает не только запах роз, там попахивает и навозом… Да нет, что говорить о Песталоцци! — перебил сам себя Фелленберг. — Ежели он сумеет испробовать свою теорию, мы проверим, чья доктрина работает лучше. Но Лагарп, Лагарп… Ведь точно так же всегда рассуждал и я. Что человеческая жизнь — это школа, а в школе главное — учителя, поэтому наипервейшая задача общества состоит в том, чтобы обзавестись знающими, добросовестными педагогами, сиречь хорошими правителями. Пусть они установят в лицее-государстве правильные порядки, разработают мудрую учебную программу, и народ будет переходить из класса в класс, делаясь всё лучше и лучше. Эта логика казалась мне неоспоримой, я подчинял ей все свои планы и поступки. Но практика не подтвердила сего концепта. Я имел горестную возможность убедиться в этом, когда наблюдал кровавые ужасы революционного Парижа. Отнеся сии зверства к излишествам невоздержанной галльской натуры, я вознадеялся, что у нас, умеренных и рассудительных швейцарцев, всё будет иначе. И в самом деле наш Лагарп несравненно милосердней Робеспьера и нравственней Барраса. Но ведь люди, обычные люди и у нас после революции сделались не лучше, а хуже! Все озлобились, озверели, убивают друг друга, не соблюдают законов. Нравы упали, повсюду властвуют не справедливость, а сила, не сострадание, а жестокость! Лагарпа это не страшит, он математик, для него благо миллиона людей всегда будет стоить дороже, чем несчастье десяти тысяч людей. Он готов платить эту цену. В его школе-государстве непослушных секут розгами, бьют указкой по пальцам, ибо, говорит он, в обществе много испорченных субъектов, которых не исправишь. Дайте срок, говорит Лагарп, и правильное общественное устройство переделает граждан. Демократическое управление вылечит все недуги. А я прихожу к выводу, что нет, не вылечит! Просто на смену тирании аристократов придет тирания денежных мешков, а она еще подлее, ибо построена на лжи, на одурачивании толпы, на использовании ее низменных страстей! Я понял главное. Роковая ошибка считать, что люди плохи из-за плохого общества. Что исправится общество — исправятся и люди. Нет! Первопричина не в обществе, а в людях! Пока они остаются плохими, ничего хорошего они не создадут, а всё хорошее, ту же идею свободы-равенства-братства, они извратят и испоганят! Осквернят любой храм, вытопчут любой сад. Потому что современные люди — плохие. И последовательность действий должна быть обратной: не сверху вниз, а снизу вверх.

Филипп-Эммануил захлебнулся от волнения. Когда ему приходилось действовать, он никогда не терял хладнокровия, но напряженная работа мысли всегда приводила его в возбуждение.

— Вы имеете в виду, что всякое строительство начинается не с крыши, а с фундамента? — спросила Маргарета, почувствовав, что пришел момент, когда следует выказать понимание и поддержку.

— Да, да! — воскликнул Фелленберг. — Именно! Вы нашли очень точную метафору, друг мой! Общество следует строить бережно и без спешки, возводить этаж за этажом, давая раствору высохнуть и всё время проверяя ровность стен, дабы их не перекосило. Чтобы общество получилось хорошим, сначала нужно сделать хорошими людей. Не наоборот. Эту задачу попробовала исполнить религия, но не справилась, ибо сия педагогическая система безнадежно устарела. В ее основе вера, а это метода, предназначенная для неразвитого, детского сознания, когда ребенок еще не способен руководствоваться доводами ума и нравственности, его приходится пугать страшными сказками и приманивать сказками добрыми. Педагогика, правильная педагогика, лучше религии, ибо помогает человеку стать взрослым, то есть полноценной личностью, способной самостоятельно принимать решения и сознавать свою за них ответственность. Ergo?

Филипп-Эммануил взглянул на жену. Она уже догадалась, к чему он ведет.

— Ergo вы перестаете заниматься обществом. — Маргарета улыбнулась. — Вот почему вы купили замок Хофвиль. И почему столь таинственно держались, когда я спрашивала, неужто вы намерены превратиться в помещика. Вам требовалось время, чтобы додумать идею до конца. Стало быть, мы откроем школу и будем воспитывать хороших людей? Однако не по системе Песталоцци, иначе вы пригласили бы Иоганна-Генриха и Анну в Хофвиль. Какою же вам видится наша школа?

То, что жена употребила слова «мы» и «наша», привело Фелленберга в отличное расположение духа. Он сразу перестал волноваться.

— Вы как всегда верно меня исчислили, — засмеялся Филипп-Эммануил. — Право, вы знаете меня лучше, чем я сам себя знаю. Поместье я первоначально купил, во-первых, потому что цена была очень уж выгодной. А еще я сказал себе: не подсказка ли это судьбы? Не довольно ли мне попусту марать бумагу и строить воздушные замки? Вот земной замок, годный для осуществления моей идеи. Hic salta16. Нужно было лишь проверить, не доберется ли до Хофвиля война. Теперь, когда я успокоился на этот счет, я готов представить на ваш суд, друг мой, свой замысел. Он сложился. Я планировал описать вам проект школы во второй половине дня, после Лангная, но коли вы согласны с теоретическим обоснованием моего философского переворота и готовы разделить со мною путь…

— Что за глупости! Я разделю с вам любой путь, — сердито перебила его Маргарета. Твердости в ней было не меньше, чем в супруге. — А если вы повернете не туда, я последую за вами и выведу вас обратно на правильную дорогу. Но вы поворачиваете в сторону, которая мне по душе и по сердцу. Рассказывайте же, рассказывайте. Мне давно не терпится узнать, что за трактат вы пишете по вечерам, засиживаясь до глубокой ночи.

Фелленберг тряхнул вожжами, чтобы лошади зарысили быстрее.

— С чего бы начать? Да хоть бы с того, о чем вы спросили. Чем мой принцип отличается от системы Песталоцци. Главный ее постулат — что детей надобно любить и жалеть. Это панацея. Но дело вовсе не в любви и вообще не в чувствах. Сентиментальность только вредит педагогике. Главная ее задача — научить маленького человечка быть большим человеком. Ничего не знающего и не умеющего детеныша превратить во взрослого индивида, который способен жить собственным умом и собственным трудом. А любовь ученик пусть ищет сам. Это как у хороших родителей. Они хотят не того, чтобы сын отдавал свою любовь им, а чтобы он передал ее по эстафете дальше — внукам.

— И дочь, — вставила слово Маргарета.

— Что?

— Вы все время говорите о мальчиках, а я хочу, чтобы у нас был и класс для девочек.

— Таково ваше условие, сердце мое? — рассмеялся Филипп-Эммануил. — Я его с радостью принимаю. Вы будете мне ассистировать в воспитании мальчиков, а я вам — в воспитании девочек. Тут я всецело доверяюсь вашему суждению. Что из моей программы вам пригодно — возьмете, остальное придумаете сами.

— А в чем суть вашей программы? Если совсем коротко?

Лицо возницы осветилось, взгляд сделался вдохновенным.

— Я смотрю на каждого человека, рождающегося на свет, как на золотой рудник. Задача воспитания и образования — этот рудник разработать, докопаться до золота. Совокупность граждан, которые нашли в себе золото, составит национальное богатство страны.

— Что вы называете золотом?

— Счастье. Ощущение, что ты счастлив.

— Но то же говорит и Штапфер!

— Да, я знаком с его теорией счастья. Ее недостаток в том, что она рассматривает счастье с эгоистической точки зрения, упуская из виду элемент общественный. Истинное, здоровое счастье — лишь такое, которое никого вокруг не делает несчастным. Сам-то Штапфер, будучи благородной душой, ничего хищнического никогда не совершит, но педагогике приходится иметь дело с разными натурами, в том числе природно скверными. Система не может этого не учитывать.

— И что же делать с детьми, у которых злая душа?

— Дрессировать. Как кусачего щенка, пока он не отрастил зубы и не превратился в клыкастого пса. Мы будем брать в нашу школу пятилетних малышей. Десять лет уйдет на то, чтобы научить их главным человеческим качествам: умению делать правильный выбор, ответственности, трудолюбию, любознательности и общежительности. А потом еще пять лет будем учить ремеслу. В этот период ученики будут работать: оплачивать свое проживание и копить деньги для начала самостоятельной жизни, в которую они вступят в возрасте 21 года. Сейчас замок Хофвиль позволяет разместить двенадцать крестьянских детей, но во дворе можно построить еще один дортуар. На 250 акрах земли дети, когда они подрастут, будут учиться сельскому хозяйству, в службах мы устроим мастерские, а для детей со склонностью к наукам мы откроем гимназию.