Вблизи однако плавучий город оказался не столь чарующ. От воды несло тухлятиной, в ней плавали отбросы, облупленные стены домов сизовели плесенью.

Еще больше ценителя чистоты и тишины удручили звуки труб, донесшиеся с причала, где сверкали золоченые шлемы, развевались знамена, пестрела нарядная толпа. Предстояло вытерпеть торжественную встречу. Дож Альвиз Контарини не представлял для гостя никакого интереса, посол прибыл сюда не ради малозначительного правителя малозначительной страны, у которой всё в прошлом, но Падуя — венецианское владение и попасть туда, не встретившись с дожем, конечно, было невозможно. Будут утомительные церемонии, пустопорожние речи, докучные беседы. Старый попрошайка примется клянчить у Франции помощи против турок, торговых льгот, еще чего-нибудь, и надо ему с три короба наобещать, изобразить заинтересованность, чтобы Контарини ни в коем случае не догадался об истинной цели визита. Лишь потом, не сразу, завести разговор о личном: о науках, об Академии, да выразить желание посетить прославленный Падуанский университет. И там, в Падуе, не снимая пурпурных перчаток, исполнить поручение кузена Луи: приглядеться к кардиналу Барбариго, прощупать его — хорош ли для Франции будет такой понтифик. Папа Иннокентий стар и хвор, пора присмотреть подходящего кандидата. Луи привык доверять проницательности своего старинного друга, называет его умнейшим человеком Франции. Подвести венценосного кузена нельзя.

На самом деле они с королем не состояли в родстве, но бабка Сезара, лучезарная Габриэль Д’Эстре, была невенчаной супругой Генриха IV, Людовикова деда. Когда-то Луи сам предложил называть его кузеном. Во времена, когда Луи еще не стал «королем-Солнце», а был потерянным, скрытным подростком, игрушкой в руках соперничающих партий, молодой, но уже все на свете знающий епископ Д’Эстре был его единственным другом. Сезар не рвался в королевские фавориты, ему просто было искренне жаль самого возвеличенного и при этом самого одинокого мальчика Франции. Только из любви к Луи, который с тех пор стал в сто раз более великим и в сто раз более одиноким, монсиньор Д’Эстре и надевал постылые перчатки.

Натянул он их и теперь, прежде чем с учтивой улыбкой спуститься на причал, где у трапа уже стоял, прижимая ладонь к груди, тощий козлобородый старик в золотой шапке, восклицал: «Saluto Eminentiae!»22.

Два дня потратились на пустое: пиры, политические разговоры и самое тоскливое — длиннейшие богослужения, ибо если ты Eminence, все уверены, что приятней всего тебе проводить время в церкви. Но главное достояние философа — терпение, и этого капитала у Сезара имелось в избытке.

Наконец, насилу отделавшись от докучливого дожа, желавшего непременно сопроводить высокого гостя в Падую, кардинал пересел с осточертевших венецианских гондол в карету и отправился в столицу итальянской учености. Путь был недальний, всего восемь лье.

Остановился, разумеется, в архиепископском дворце, у собрата — где же еще? И очень скоро, через полчаса разговора с монсиньором Барбариго о разных пустяках, еще даже не дойдя до темы слабого здоровья его святейшества, стал склоняться к мысли, что утомительная поездка проделана зря. Суждение о людях Сезар Д’Эстре составлял быстро, и не бывало случая, чтобы ошибочно.

Из кардинала Падуанского получится понтифик, обладающий твердым характером, высокой нравственностью и чувствительным сердцем — то есть, с точки зрения Франции и кузена Луи, папа негодный и даже опасный. Для всякого государя, в особенности духовного, то есть властвующего над душами всего католического мира, нравственность и сердечность разрушительны, ибо знаменуют приверженность чистоте, а власть — самое грязное, что только есть на свете, и правитель, оберегающий свою моральную девственность, ничего полезного никогда не совершит, а скорее всего погубит миссию, доверенную ему судьбой. Если это наследный монарх, тут уж ничего не поделаешь, но пап, слава богу, избирают на конклаве.

«Пожалуй все-таки надо поддержать кардинала Оттобони, так королю и напишу», сказал себе Сезар и передумал обсуждать болезни Иннокентия XI. Вместо этого заговорил об университете, канцлером которого являлся падуанский князь церкви.

Оказалось, что об интересном с Барбариго тоже не поговоришь. Из всех наук его занимала только теология. И довольно скоро вновь прозвучало имя Елены Корнаро, главной венецианской достопримечательности. Дож Контарини, провожая в Падую, тоже поминал сие чудо мироздания. Женщина — светило учености и доктор философии это все равно что Калигулова лошадь, заседающая в Сенате. Итальянская экстравагантность, absurdum inauditum23.

Падуанский прелат и сам был несколько смущен, что вверенный ему университет столь сомнительно прославился, но в то же время, кажется, и горд.

— Синьорина Корнаро хотела защитить диссертацию по теологии, но этого, конечно, я позволить не мог. Не благословил я и дать ей возможность заслужить степень по математике, ибо наука эта мало кому внятна и пошли бы слухи, что дочь господина Корнаро, второго лица Республики, получила от моего университета это звание за мзду или по протекции. Поэтому я и согласился на философию. С условием, что защита будет публичной. О, что это было за действо, монсиньор! Посмотреть и послушать, как женщина, женщина будет держать экзамен по философии перед всем профессорским синклитом, съехалось столько знатных господ и ученых мужей, что пришлось перенести защиту из аудитории в кафедральный собор. Соискательнице достались две темы: «Физика» Аристотеля и его же «Analytica Posteriora» — так определил жребий.

— Сложнейшие материи, особенно вторая, — заметил французский кардинал. — И что же?

— Синьорина Корнаро начала с шутки — процитировала Сенеку, сказавшего: «Non est hoc quod nimium Aristoteles»24 и потом в течение часа на безупречной латыни с пространными цитатами из греческого оригинала столь глубоко и занимательно комментировала трактаты, что понимающие восхищались, а все прочие слушали, как музыку.

— И много было понимающих? — с невозмутимым видом осведомился Д’Эстре.