Ленучча съежилась, ничего не ответила. Четырнадцать лет — это когда еще будет, утешила она себя. И Бог добр, Он меня защитит. А не защитит — так даст сил защитить себя самой, это еще лучше.

Вторым уроком была музыка. Пришла учительница, органистка церкви Святого Луки, где пастырствовал падре Джузеппе. С Ленуччей они были приятельницы, несмотря на разницу в возрасте, но при господине Далена называла ученицу «благородной госпожой».

Как раз прибыла и матушка, в палевом платье и малиновой шали такая же сияющая и благоуханная, как июньский полдень. Ленучча лишь сейчас догадалась, что маммина нарочно пропустила первый урок — не любит скучного. Иное дело — музыка. Зато под звуки сначала клавикордов, потом флейты, скрипки, арфы заклевал носом Джанбаттиста, ценивший лишь громкую музыку, а мать Эмилиана, сославшись на неотложное дело, тихо удалилась.

В такт медленной сонате матушка кивала, на сарабанде ритмично щелкала пальцами, слова чувствительной канцоны подхватила, а под задорное рондо поднялась и с тяжеловатой грацией проделала несколько па. От стука каблуков пробудился Джанбаттиста, залюбовался своей пышной супругой. Он любил повторять, что, взяв в жены простолюдинку, а не жеманную патрицианку, поступил мудро. От Дзанетты Корнаро исходили радость и свет, ее советы были просты и верны, сила духа несокрушима, утроба плодоносна. Есть пословица: муж — древо, жена — плющ. В семье Корнаро было наоборот.

— Теперь перерыв, — объявила Дзанетта, когда дочка закончила играть на арфе. — У меня в гондоле корзина с угощением. На случай если вдруг ты захочешь отметить день рождения по-людски. Там только что испеченные фугассы и дзалети, турецкий лукум, французский шоколяд, засахаренные фиги.

Сказано было без особенной надежды. Синьора Корнаро хорошо знала свою Ленуччу, непонятно в кого выросшую такой мимозой. Отец — ценитель земных радостей, мать — их производительница, все остальные дети румяны и обжорливы, а эта бледная немочь кормится святым духом, от всякой еды воротит нос. Дзанетта свою младшую очень жалела и потому любила больше всех. У щедрых душ любовь питается жалостью.

Знала свою мать и Ленучча.

— Я собираюсь к причастию, сегодня ведь Праздник Тела и Крови Христовых, но мне будет приятно посмотреть, как угощаетесь вы.

— Джанино, поди принеси корзину, накрытую белой салфеткой, — велела Дзанетта мужу. — И там под скамьей еще бутылка, ее тоже не забудь.

Когда синьор Корнаро вышел, девочка спросила:

— А какую женскую долю считаете самой лучшей вы, маменька? Батюшка хочет сделать из меня…

— Катерину королеву Кипрскую, — кивнув, перебила мать. — Знаю, знаю, все уши прожужжал. Какая ты у нас особенная и какие великие он строит на тебя планы. Не слушай его. И вообще мужчин не слушай. Я как раз собиралась поговорить с тобой, как со взрослой. В одиннадцать лет у меня начались месячные, и у тебя скоро начнутся, я по прыщикам вижу. Про то, что надо делать, когда потечет, я тебе рассказывала, но еще не говорила о главном. Ты почувствуешь себя девушкой. В голове у тебя зашевелятся мысли… Нет, — поправилась Дзанетта, — мысли-то у тебя шевелятся и даже подпрыгивают сызмальства, но теперь еще пробудится и сердце. — При этих словах она положила ладонь почему-то не на грудь, а на живот. — Это тебе захочется счастья. Давай я тебе объясню, что такое женское счастье. Мне-то никто про него не рассказывал, сама до всего дошла. Садись рядом.

Она обняла дочь за худенькое плечо, отвела с бледного лба вьющиеся локоны, вздохнула.

— Ничего, бог даст еще нагуляешь мяса. Я тоже до четырнадцати худышка была, потом выправилась. Хотя есть мужчины, которые и тоненьких любят. Между прочим, это хороший признак. С таким мужем не придется нянькаться, он сам будет опекать жену, как дочку.

— Почему вы все время говорите про мужчин? — спросила Ленучча. — Ведь я спрашиваю не про них, а про женщин.

— Женское счастье — найти себе правильного мужчину, — убежденно молвила мать. — Это так же непросто, как выбрать хорошего жеребенка в табуне. Тут нужен ум и опыт. Ума тебе не занимать, а опыт имеется у меня. Помогу, подскажу, уберегу от ошибки. Правильно выбрать, правильно выдрессировать, правильно оседлать — и потом поскачешь по жизни, как по гладкой дороге, с ветерком да звоном подков. А самое худшее, что может с женщиной произойти — это если думала, что садишься на скакуна, но это оказался мул или даже осел. Так потом и протрясешься до могилы под вопли «иа-иа»… Тс-с-с, мой скакун возвращается, — перешла она на шепот и подмигнула.

К двери приближались шаги, возвращался батюшка с корзиной.

Ленучча хмурила лоб, осмысляла услышанное. Ездить верхом она не любила, предпочитала ходить на своих двоих. Потому что когда сидишь в седле, надо править лошадью и ни на чем интересном не сосредоточишься, а когда шагаешь по набережной или по полям, в загородном поместье, мысль летает высоко и привольно.

Пополудни пришел новый учитель. Девочка ждала этой встречи с радостью и трепетом. Про раввина Самуэля Абоаба она услышала, верней подслушала, когда батюшка разговаривал на празднике Ла Сенса с двумя господами из Большого Совета: что абветдин (это вроде епископа) венецианского Гетто не только мудро управляет своей беспокойной общиной, но и поразил членов Академии своими познаниями в каноническом праве и метафизической схоластике, чего, согласитесь, от еврея никак не ждешь.

На еврейском языке говорили Иисус и апостолы, царь Давид, пророк Моисей. Скорее всего и праматерь всех людей Ева уговаривала Адама вкусить Плод Познания по-еврейски! А сколько древних книг, недоступных обычному читателю, написаны затейливыми еврейскими письменами! Говорят, там сокрыты тайны, которыми самый древний в мире народ не желает делиться с иноверцами.

Батюшка ни в чем не мог отказать любимой дочери. Он долго уговаривал ученого раввина, и тот сердито отказывался — зачем ему тратить время на девочку, да еще гойку, но неслыханно щедрый взнос в казну главной синагоги смягчил сердце синьора Абоаба. Он согласился, но с условием: даст один урок и продолжит занятия, лишь если сочтет ученицу способной. Потому-то радость Ленуччи была с трепетом.

Родители уже ушли. После праздничной трапезы, к которой Ленучча не прикоснулась, матушка сказала, что монастырские стены ее давят, а на евреев она лучше полюбуется на городском базаре, и увезла батюшку домой. Оно и к лучшему, не будут отвлекать от занятия, которое на самом деле станет трудным экзаменом. Раввин, конечно, настроен против ученицы. Наверняка представляет себе избалованную ломаку, которой пришел в голову каприз поучиться экзотическому наречию, и с большим облегчением объявит: тратить время на такую дурочку я не стану. Поэтому Ленучча подготовилась как следует.