Келья синьора Корнаро приятно удивила. Не унылая каменная щель, а весьма уютная комната, с недурной кроватью и даже ковром на полу. У окна уже стояли доставленные из палаццо клавикорды, письменный стол с полкой, на ней — Ленуччины книги.

— Промысел Божий выбрал неплохое место, — признал Джанбаттиста. — Вот вам. Если не разочаруете меня, получите еще.

Плата была внесена заранее, но он бросил аббатисе еще и кошель, звякнувший золотом. Та поклонилась.

А Ленучча впала в грех уныния. Совсем не того ждала она от монастырского житья. Какая может быть аскеза, какое очищение, если здесь мягкая перина, и ковер, и канделябры сияющей бронзы! В чем умысел Всевышнего? Почему из всех святых мест Он избрал для рабы Своей именно это? Неужто в знак того, что не одобряет ее духовного поиска, а желает удерживать в тенетах постылой пышности?

Но на волю Божью не ропщут, и Ленучча смирилась.

— Ну что, начинаем праздновать? — спросил Джанбаттиста, усаживаясь на резную скамью, тоже привезенную из дому — специально для зрителей. — Садитесь рядом, матушка. Дочь у меня не похожа на других девочек. В свой день рождения она будет угощаться не сладостями, а науками — таково ее желание. Сейчас вы узрите чудо Божье, готовьтесь. Здесь ли уже отец Джузеппе?

— Падре пришел еще утром, расставил книги, приготовил письменные принадлежности и поведал мне о несказанной учености синьорины Елены, — ответила аббатисса, ее быстрый взгляд всего на мгновение блеснул из-под ресниц, устремленный на девочку, и снова погас. — Потом выразил желание посидеть в саду и задремал. Учитывая преклонный возраст святого отца, я не стала его будить, однако, если вашей милости угодно его позвать…

— Конечно угодно! Старик столько готовился к этому дню. Пошлите за ним.

Ленучча жалостливо вздохнула. Ее любимый учитель всё больше сдавал. Иногда он ронял подбородок на грудь прямо посреди толкования аристотелевского трактата или разбора трудного места в «Илиаде», морщинистые веки слипались, и через минуту начинал похрапывать. Девочка тихонько придвигала книгу и продолжала занятие сама. В Библии сказано: «Dies annorum nostrorum in ipsis septuaginta anni si autem multum octoginta anni»18, и дни отца Джузеппе уже близились ко второму сроку.

Падре Фабрис вошел смущенный, принялся извиняться за оплошность, но Джанбаттиста ласково поднял ладонь: пустое, а Ленучча ободряюще улыбнулась. Она волновалась меньше, чем учитель, даже совсем не волновалась, предстоящий экзамен в присутствии зрителей был долгожданным праздником, жаль только маменька опаздывала. Но ей второй урок будет интересней первого, ведь она не знает языков.

Начал отец Джузеппе с молитвы, потом перешел с церковной латыни на классическую, попросив ученицу перечислить морские владения Серениссимы.

— Истрия, Далматия, Корфу, Крит… — водила Ленучча серебряной указкой по карте. По памяти, не глядя на подписи, стала перечислять все двадцать семь Ионических островов.

Когда назвала Итаку, учитель перешел на древнегреческий:

— «Солнечносветлой» пошто называют Итаку?

Девочка ответила, цитируя Одиссея:

— «В солнечносветлой Итаке живу я; там Нерион, всюду

Видимый с моря, подъемлет вершину лесистую; много

Там и других островов недалеких один от другого».

Джанбаттиста не знал греческий, но кивал в такт гекзаметру.

— Это на каком, на испанском? — спросила мать Эмилиана, подавив зевок.

— На древнем греческом. Елена — единственная средь венецианок, кто им владеет. Но испанский она тоже знает, — горделиво сказал синьор Корнаро. — И французский. А сегодня начнет учить еще и древнееврейский — попросила такой подарок на день рождения, представляете? Я нанял самого ученого из венецианских раввинов, заплатил жадному иудею сто цехинов задатка.

— Матерь Божья! — воскликнула аббатисса. Сумма впечатлила ее больше, чем ученость маленькой патрицианки.

— Cuentame la historia de la familia Cornaro19, — блеснул знанием испанского Джанбаттиста. Это был единственный иностранный язык, на котором он с грехом пополам мог изъясняться.

Кивнув, Ленучча начала со Сципиона, консула римского, потом двинулась от столетия к столетию, стараясь не пропустить никого из пап, дожей и кардиналов.

— А назови самую прославленную женщину нашего рода, — попросил отец.

Девочка наморщила лоб. Мысленно перебрала всех патрицианок, догаресс, матрон.

— Наверное, Корнелия, мать благородных Гракхов…

— Нет! — воскликнул Джанбаттиста. — Конечно же Катерина королева Кипрская! Вот истинно великая женская судьба! Тебе уготована такая же, мое сокровище. В четырнадцать лет она стала невестой короля, а в девятнадцать, овдовев, правительницей Кипра. Верная дочь Венеции, она преподнесла свое королевство в дар Республике и тем навеки прославила свое имя. Вот к какой доле я тебя готовлю, доченька. Я найду для тебя жениха, который вознесет тебя на высоту, достойную твоих блистательных дарований, а ты с твоим острым умом сделаешь супруга великим и будешь направлять его своей мудростью. Благодаря тебе имя Корнаро воссияет еще ярче! О, моя драгоценность, у меня связаны с тобой большие планы!