Он должен был умереть. Ещё там, возле остывшего тела Тиссы.

Влажный воздух наполнен запахами талого снега, прелой листвы и свежей хвои. Вода повсюду. Она струится между деревьев, порождая причудливые узоры волн, что разбиваются о чёрные корни старых елей. Затопленный лес полон звуков — громкое журчание воды перекрывает их, глушит почти все, но нет-нет да прорывается звонкая дробь дятла, или хриплое воронье карканье.

А ещё издалека долетал беспокойный, нервный пёсий лай. Это погоня.

Он не боялся собак. За два месяца голодных скитаний сначала по Мёзии, а потом по Македонии, забредая в селения, чаще всего ночью, как вор, каковым он, в общем-то и являлся, слышал лишь преисполненное ужаса гавканье, переходящее в скулёж. Он уже убедился — собаки боятся его до смерти. И потом лишь злорадно ухмылялся — ну, идите сюда.

Они не хотели, пятились, поджав хвосты и пугали охотников, заражая их своим ужасом. Но всё же с собаками, или без них, но люди нашли его и пришлось бежать в затопленный лес. Народу по его душу в этот раз собралось прилично.

Идти по мокрым корням по щиколотку в воде было тяжело. Грубые башмаки-карбатины, добытые ещё зимой, снятые с подростка, которому он без затей свернул шею, почти развалились.

Он не знал здешних мест, а люди, что гнали его на юг через затопленный разлившимся Стримоном лес, знали хорошо. И как бы не противились этой погоне их собаки, люди оказались умнее и хитрее волка.

Да и какой он волк… Глупый щенок. Не раз и не два по ночам перед ним появлялось суровое лицо Дардиолая и мрачный взгляд Молнии без слов говорил:

«Соплив ты ещё, парень, а в душе-то уже напутано».

Он огрызался:

«А в твоей?»

Збел не отвечал. Молчал, как и Датауз, что нередко стоял с ним рядом, прячась в тени:

«Оставь надежду. Лучше Молнию догоняй. Не догонишь — просто на север иди. Там ещё есть свободные».

Он шёл на юг. Мать всегда считала его упрямым. Его гнал оберег Дарсы и совершенно необъяснимая уверенность, что идёт он правильно. Сколько было развилок на его пути? Сколько раз он мучился этой неизвестностью — направо или налево? Но каждый раз, принимая решение и делая шаг, не просто верил, был убеждён — так правильно. Этот путь приведёт к брату. Он будто видел маяк, призрачное пламя далеко-далеко в ночи.

Его, весьма легко одетого, не мучил холод, но он голодал.

Воровал.

Убивал.

Где-то возле Мелдии, вблизи от границы четырёх римских провинций, о чём он, конечно, не подозревал, его вновь настигла ночь Бендиды. Он вышел к людям, небольшому спящему фракийскому селению. А потом покинул его, оставив за собой красный снег.

Мужчины, женщины, дети. Он убил двадцать человек.

Был ли он тогда беспамятен, зачарован мучительным полусном, как в тот, первый раз, когда по его вине погибла Тисса?

Нет.

Тогда, у Мелдии, он хотел убить этих людей. Он надеялся на это, когда неведомая сила вновь начала скручивать мышцы. Ныряя в омут безумия, он рассчитывал, что всё рассчитал правильно и ведомое Рогатым тело двуногого волка сделает так, как задумал человек. И потом он осознавал произошедшее, даже не помня этого.

Никто никогда не объяснял ему, как это будет. Как это может быть с ним.

Весна вступила в свои права, потекли ручьи, вспучились реки. От Павталии он шёл берегом Стримона, по довольно оживлённому тракту. Встречал проезжих людей, даже говорил с ними, уже не скрываясь. Расспрашивал дорогу. Призрачный огонь начал звать на юго-запад. Его предупредили о развилке возле озера Керкиней. Нужно идти направо. Некоторые из этих встречных людей навечно остались лежать в придорожных кустах, но кого-то он отпустил, упиваясь властью. Мог убить, но не убил. Это тоже власть.

Слишком много крови позади. Так не могло продолжаться бесконечно. На него началась охота.

Озеро, длинное и узкое летом, сейчас разлилось широко, будто море. Давно ожидаемое, оно возникло перед ним внезапно. Сердце бешено колотилось — он не смог оторваться. Вдалеке, за деревьями появились конные и пешие, их было много. Десятка полтора или даже больше. Визгливо заливались псы.

Он стиснул зубы. Бежать некуда. Охотники загнали волка.

Что было потом?

Тьма. Густая, липкая, как смола. Голова раскалывалась, будто кто-то вбил в неё раскалённый гвоздь и оставил его там, чтобы он ржавел и гноил всё вокруг. Трудно дышать, потроха будто скручены. Во рту кровь.

Удар. Ещё один. Они не останавливались. Ноги, руки, спина — одна сплошная боль. Кто-то кричал. Все звуки смешались — хлюпанье воды, хриплое дыхание, удары, удары, удары… Голоса, злые, чужие.

— Ну что? Подох?

— Похоже.

Тело не слушалось, оно сейчас существовало отдельно от погасшего разума. Пыталось бороться.

— Не, смотри, шевелится ещё.

— Переверни-ка его, Стенон.

Черное и серое поменялись местами.

— Это точно он? Ты погляди, мальчишка ведь совсем.