Стук в дверь прекратился.

— Это ты, Эфиоп? Здесь Калвентий Басс. Отворяй скорее, да буди своего господина! И поживее! Дело тут безотлагательное!

— Какое ещё?

— Не твоего ума оно.

— Вот ещё, — фыркнул старик, — тогда и будить не стану. Вдруг оно выеденного яйца не стоит, кого потом господин накажет, что выспаться не дал? Он вчера с господином Фронтоном у почтенного Артемидора знатно погулял, сегодня отсыпаться изволит.

— Ах ты негодный раб! Получишь ты нынче палок, к саге не ходить! Открывай, да буди господина! Убийство у нас!

Эфиоп, услышав такое, поспешил дверь открыть и внутрь дома вошёл, вернее ворвался Луций Калвентий Басс, по-военному подтянутый совершенно седой пятидесятипятилетний ветеран, бывший центурион Одиннадцатого легиона, а ныне член совета декурионов в Филиппах, иринарх и жрец Геркулеса.

Советы декурионов в провинциальных городах совсем необязательно состояли из бывших военных, тем более служивших декурионами в коннице.

Иринарх — «хранитель мира», глава охраны правопорядка в эллинистических городах Римской империи.

— Убийство, — повторил он привратнику, — пусть Гостилий поторопится.

Эфиоп засеменил в глубь дома, всё ещё ворча, что угораздило же какого-то дурня нелёгкая прижмуриться в такую рань, когда приличным людям полагается спать. К «приличным», разумеется, относилось большое начальство, ибо даже люди низкорожденные, но свободные давно уже встали и занялись делами, не особенно отставая от своих рабов.

Басс остался ожидать в атрии, куда некоторое время спустя выполз заспанный хозяин дома, Публий Гостилий Филадельф, мужчина тридцати семи лет, выглядевший несколько старше своего возраста из-за посеребрённых сединой висков и мешков под глазами. Он широко зевнул и лениво приветствовал декуриона.

— Что случилось, Луций?

— Убийство, — мрачно повторил декурион.

— И что? Пускай Инсумений разбирает.

Басс всплеснул руками.

— Да вы совсем стыд потеряли, мерзавцы! Был я у него, он меня к тебе послал!

— Это на каком основании? — сдвинул брови Гостилий, — а сам что?

— Скорбит телесно. Животом занемог. Видать, полдома засрал уже.

— А не врёт? Мы вчера одно и тоже с ним у Артемидора ели.

— Не знаю, я не проверял.

— Понятно, — вздохнул Гостилий, — у нас тут почтенным господам принято верить на слово.

— Публий, — недобро прищурился декурион, — если и ты сейчас будешь упираться, я всё расскажу Скаеве, он поднимет такой вой — не отмоешься потом. Оно тебе надо?

Филадельф вздохнул, повернулся к привратнику и грустно сказал:

— Свистни там на кухне. Пусть воды поднесут. Всё, что в спальне было я выпил уже.

Он повернулся к декуриону:

— Дай хоть позавтракать.

— Ты вчера плотно поужинал, — злобно прошипел тот, — даже чересчур. Пошли уже, началась твоя магистратура. Не того ли добивался, эдил Гостилий?

Филадельф снова вздохнул и крикнул в глубину дома:

— Эй, подайте тогу!

Дом Гостилия располагался неподалёку от театра, на первой террасе, которая возвышалась над Эгнатиевой дорогой, что рассекала Филиппы на две части с запада на восток. Эдил и декурион спустились по лестнице к дороге и некоторое время шли по ней. За квартал до форума Басс потащил Гостилия в южную часть города и вскоре они достигли перекрёстка, возле которого над распластанным на мостовой телом стояли трое вигилов, «бодрствующих» из ночной стражи, и толпилось десятка два зевак.

Эгнатиева дорога — стратегическая римская дорога в Иллирии и Македонии, шла от Диррахия до Византия.

Филадельф ещё издали отметил, что лица у всех собравшихся донельзя испуганные. Такие злодейства в благополучных и богатых Филиппах были чем-то из ряда вон выходящим. Чай не Рим, где не протолкнуться от бедноты, порождающей воров и душегубов. Хотя, благодаря Эгнатиевой дороге, в Филиппах круглогодично останавливалось множество проезжего и прохожего люда, после учреждения в Риме Августом службы «бодрствующих», колония его имени постаралась от столицы в этом деле не отстать. Так что здесь по ночам было вполне спокойно и безопасно. Благодаря куда меньшим размерам, в этом деле Филиппы превзошли Рим.

«Колония его имени» — после победы над Антонием Октавиан переименовал колонию ветеранов Антония Victrix Philippensium в Colonia Augusta Iulia Philippensis.

Подойдя ближе, Гостилий понял, что перепугало горожан не редкое злодейство само по себе, а нечто куда более загадочное.

— Кто это? — спросил он, — что-то не узнаю.

— Это Метробий, — сказал Басс, — раб Софроники.

— А, припоминаю. Довольно безобидный малый. И вроде не таскался с деньгами.

— Ну да, — кивнул Калвентий, — всё больше со свитками или табличками. Но его и не грабили.