Мальчик слышал, как ругались моряки, он понимал их речь. Они злились, что так испортится весь товар, что некие неведомые Дарсе хозяева жадны настолько, что не дали даже одеял для рабов.

Потом был какой-то порт и детей загнали в тёмный сарай, где они провели несколько дней, прежде чем их снова повели на корабль, куда больше прежнего.

На нём имелась жаровня и прямо в море корабельщики варили кашу. Дарсе повезло сидеть неподалёку от горячих мерцающих красным углей, ему было теплее, чем другим. Он смотрел на них и ничего не чувствовал. Его слёзы давно высохли, этому ещё дома поспособствовали палки надсмотрщиков, коих раздражал детский плач.

Дома… Его больше нет. Нет мамы. Нет Меды. Нет Бергея.

Они все мертвы… Наверное. Маму красношеие убили на его глазах. О судьбе брата и сестры он ничего не знал.

Первое время мальчик надеялся, что вот-вот появится Бергей, непременно в сверкающих доспехах, на коне, по правую руку от грозного и великого царя Децебала. что приведёт новое войско на помощь, как обещал. Надеялся и даже ободрял своих товарищей по несчастью.

Надежда давно растаяла без следа.

Но вот теперь он сидел в лесу у костра, смотрел на огонь и пытался осознать перемены в собственной судьбе, что произошли столь стремительно.

Сухо потрескивал хворост. Весело плясало пламя. Оно будто ободряло Дарсу: «Не грусти, малыш! С ним тебе больше нечего бояться».

С ним. С кем? Кто он такой?

Здоровенный дядька, забравший его у работорговцев, назвался Палемоном. Он сидел напротив на коряге и задумчиво разглядывал своё немногочисленное имущество. Прежде оно бы восхитило мальчика, но ныне он смотрел на него отстранённо. Способности удивляться и радоваться ещё предстояло вернуться в его сердце.

Палемон поглаживал ладонью лезвие боевого топора. Дарса, сын тарабоста, за свою жизнь перевидал немало оружия и вовсе не только дакийского. В свои девять с небольшим лет он легко отличил бы сарматский топор от фракийского. Первые узкие, чуть изогнутые вниз. Ими хорошо прорубать доспехи. Лезвие вторых более широкое, с «бородой».

Он видел и простое, никак не украшенное оружие, и дорогие топоры богатых воинов с волками или грифонами на обухе. Имелись и двуострые, где на обухе вместо фигурки второй клинок, причем сарматский, тогда как первый — фракийский.

Топор Палемона не походил ни на те, ни на другие. Его лезвие было широко, но не «бородато», равномерно загибалось вверх и вниз красивой дугой, а на обухе разместилась острая пика. Но это было ещё не самое необычное. Даже не подержав оружие в руках, Дарса видел, что оно тяжело, гораздо тяжелее, чем принято ковать, стало быть, рассчитано на очень сильного человека. Но вот зачем?

А ещё топор был богато украшен. Сталь протравлена и в канавки искусно вделана серебряная проволока, сплетавшаяся в изображение чьей-то оскаленной пасти. Что за зверь не разобрать, только зубищи блестят.

— Кто это? — осторожно спросил Дарса, — волк?

Палемон улыбнулся.

— Лев.

— Я видел львов, — тихо сказал Дарса, — золотых и серебряных. У отца на кубке такой зверь был.

— А живых видел?

— Нет.

— Сейчас почти невозможно здесь льва встретить, — согласно кивнул Палемон, — а когда-то было много. Но за морем их по-прежнему видимо-невидимо.

— А ты видел… господин? — это слово далось мальчику непросто.

— Видел, — ответил Палемон, — вот этого мне хороший мастер сделал. На память. У него и имя есть. У льва то есть.

— Правда? Какое?

— Карксар.

«Зубастый».

Говорили они на греческом. Язык этот мальчик знал весьма сносно и даже умел на нём читать и писать. Отец наказ великого царя обучать отроков греческому и латыни успел исполнить только в отношении старшего сына, учением младшего занималась уже мать. Дарса науку сию не любил, норовил убежать пускать в ручье кораблики. Но многое в голове всё же осело.

— И вот что, парень, — сказал Палемон, — ты не зови меня господином. Ты больше не раб. Придём в Филиппы, у властей всё сделаю по римским законам.

— А этим сказал, что покупаешь, — буркнул мальчик.

— Ну а как было иначе? Шеи им всем свернуть? Купил. Если Софроника им заплатит, — усмехнулся Палемон.

— А если не заплатит?

— Да наплевать. Ничего они нам не сделают.

Точно не сделают? В это Дарсе не слишком верилось, поскольку из Фессалоникеи они выбирались чуть ли не бегом. Сначала быстрым шагом пришли в некий дом, где Палемон встретился с какой-то очень красивой тётей, весьма строгого вида, с яркими голубыми глазами. Даже, скорее, синими. Она посмотрела на мальчика так, что он ощутил, будто его, как букашку приподняли на пальце к глазам и повертели со всех сторон.