— Ты дал им выбор, — заметил Ард, не отрывая глаз от дороги. Впереди замаячил перекресток, и он заблаговременно начал притормаживать, стараясь все сделать без рывка.

— Дал, — кивнул Аркар. — И ни один не воспользовался. Потому что выбор-то был кривой. Остаться — значит показать, что ты не с Распорядителем. А если я вернусь живой, то кривой выбор станет кривой судьбой. Чтобы я там не говорил, остальные все равно косо смотреть станут… Так что они поехали не потому, что захотели. А потому, что не поехать — страшнее.

Город кончился. Последние дома — низкие, приземистые, с палисадниками и деревянными заборами — остались позади, и дорога резко, без какого-либо перехода, ухнула в темноту. По обе стороны потянулись пролески. Редкие березы, белевшие стволами в свете фар, прижимались к осинам, а между ними — снежная целина, уходящая во мрак. Дорога стала уже и извилистее. Ард переключился на вторую, чувствуя, как колеса проскальзывают на укатанном снегу.

— Мне порой кажется, что люди придумали судьбу, — продолжил Аркар, откинув голову на подголовник и прикрыв глаза, — потому что так проще. Проще сказать «судьба», чем признать, что твоя жизнь, она не совсем твоя. Никогда ей не была. Ты думаешь, что решаешь. Думаешь, что выбираешь. А потом кто-то наверху. Император, генерал, да хоть располневший банкир. Принимает одно решение. Всего одно. И миллионы жизней летят кувырком. Война начинается не потому, что солдат захотел воевать. Она начинается потому, что кто-то в кабинете ткнул пальцем в карту. А солдат — он что? Он жил. Что-то строил. О чем-то мечтал. Может, девку свою замуж собирался позвать. А тут — порох. Крики. И все. И девка ждет. Или не ждет. А он в окопе. А потом в земле.

Аркар замолчал и скривился — то ли от боли, то ли от собственных слов. Ард молча вел машину. Пролески сгустились и деревья встали плотнее. Вскоре дорога и вовсе вывела их в лес. Настоящий, старый и тяжелый. Царский Лес — так его называли еще с тех времен, когда здесь охотились первые Галесские князья. Столетние дубы и вязы корявыми дланями простирали над дорогой чёрные ветви, сплетавшиеся в сложных узорах. Снег все еще лежал на них широкими пластами, и в свете фар казалось, что машина едет по тоннелю — белому сверху, черному по бокам.

— Первородные зовут это сном Спящих Духов, — тихо напомнил Ард, аккуратно вписывая «Дарга» в очередной поворот.

— Спасибо, что напомнил, — с явным сарказмом крякнул Аркар, подняв палец. — Красивое название для той же самой штуки. Сон Спящих Духов. Будто кто-то большой и невидимый спит и ему снимся мы. И наши жизни — это его сновидения. И мы ни демона не контролируем, потому что попробуй проконтролировать чужой сон. Удобно, да? Виноват не ты, не генерал, не царь — виноват Спящий Дух. Он такое себе приснил, — Арди открыл было рот, чтобы поправить, но тут же закрыл обратно. — А мы что? Мы просто живем внутри чьего-то дерьмового сна.

— Ты не согласен? — спросил Ард, не отводя глаз от дороги.

Фары выхватывали из темноты метр за метром, и каждый новый участок выглядел почти неотличимо от предыдущего. Все тот же снег. Все те же деревья. Все та же непроглядная, молодая ночь.

— Я не согласен с тем, что это кого-то утешает, — ответил Аркар. — Маленький человек. Ненавижу это словосочетание. Маленьких людей не бывает, матабар. Ну или Первородных… Бывают люди, которых сделали маленькими. А это — большая разница.

Он снова замолчал и долго смотрел в окно, за которым проплывали стволы деревьев.

— А тебя на эту тему что навело? — спросил Ард, сбросив скорость перед особенно крутым поворотом. Выжал сцепление, переключился на первую, отпустил плавно. «Парень» послушно замедлился. — Конгресс?

Аркар не ответил. Ард не стал повторять вопрос — он уже достаточно хорошо знал полуорка, чтобы понимать: если тот молчит, значит, подбирает слова. А Аркар подбирал слова редко. Обычно они сами из него сыпались.

Лес расступился на мгновение — дорога пересекла поляну, залитую лунным светом. Снег здесь выглядел совсем нетронутым, искрящимся, и на секунду стало так светло, что Ард различил очертания холмов вдалеке. Потом лес сомкнулся снова, и темнота вернулась на прежнее место.

— Мы с Арсением, — заговорил наконец Аркар, и голос его стал другим. Тише. Глуше. — Это было… лет тридцать пять назад. Может, тридцать четыре. Мы тогда стояли на третьей линии окопов, за рекой. Полковой лагерь. Грязища. Жрать нечего. Обоз утоп, дороги размыло к демоновой шлюхе, а интенданты наши… причесали… забрали с собой, значит-ца, половину запасов еще до отхода с предыдущей позиции. И вот мы сидим. Неделю или даже дольше. Жуем ремни и ругаемся. А в двух километрах дальше вглубь — деревушка. Маленькая такая. Крыш двадцать.

Аркар на некоторое время замолчал.

— Арсений говорит: «Пошли, клыкастый, может, выменяем чего». Ну мы и пошли. Вдвоем. Приказа не требовали, разрешения тоже не спрашивали. По уши в грязи, голоднее и злее той стремной Стриги. Деревня эта была…

Он снова поморщился, но Ард так и не смог понять — от раны или от воспоминаний.

— Там жили обычные люди. Маленькие, как я говорил. Со своими огородами. Козами. Мы когда пришли, они нас не испугались даже. Накормили, что аж дышать трудно стало. Просто так. Без всякого обмена. Старуха какая-то притащила горшок каши. Как сейчас помню. Горячая, с маслом, язык с небом жжет, а все равно ешь. Я ту кашу до сих пор предпочту любому ужину в «Пеликане».