– Странно, ведь он умеет быть любезным.

– Да, в обществе любезен, а дома строг и молчалив. Оставляя в холле трость и шляпу, дядя также убирает в шкаф или в ящик письменного стола и свою веселость: у камина он делается хмур и немногословен, экономя улыбки, шутки и остроумные реплики для выходов в свет.

– Он домашний тиран?

– Ни в коей мере! Ни тиран, ни лицемер. Просто человек, который скорее щедр, чем добродушен, скорее умен, чем добр, скорее совершенно беспристрастен, чем действительно справедлив, – если ты, конечно, различаешь подобные нюансы.

– О да! Добродушие подразумевает снисходительность, которой у него нет; доброта неизбежно влечет за собой сердечность, какой он не обладает; истинная справедливость рождается из сочувствия и участия к ближнему, которые, как я погляжу, моему бронзоволицему старому другу несвойственны вовсе.

– Знаешь, Шерли, я часто задаюсь вопросом, насколько остальные мужчины похожи в быту на моего дядюшку: действительно ли им необходима новизна впечатлений, чтобы они тебя любили и ценили, и насколько они вообще способны испытывать интерес и привязанность к той, кого видят каждый день.

– Развеять твои сомнения я не смогу – меня и саму порой посещают подобные мысли. Открою секрет: будь я убеждена, что мужчины и вправду так непохожи на нас, ветрены в своих увлечениях и лишены склонности к постоянству, сочувствию и поддержке, я никогда не вышла бы замуж! Не хотелось бы вдруг обнаружить, что моя любовь утратила всякую взаимность, мужу я прискучила, и какие бы усилия ни прилагала, впредь будет хуже, поскольку подобные перемены и охлаждение заложены в мужской природе. Сделав это открытие, куда было бы мне деваться? Только и оставалось бы освободить от своего общества того, кто в нем не нуждается.

– Когда ты выйдешь замуж, это будет уже невозможно.

– Вот именно. Я перестану быть сама себе хозяйкой! Страшно подумать – сделаться для кого-то постоянной обузой! При мысли об этом мне становится нечем дышать! В присутствии неприятной и слишком обременительной компании я укрываюсь независимостью словно плащом, отгораживаюсь от мира вуалью гордости и замыкаюсь в одиночестве. Если я выйду замуж, так уже не сделаешь.

– Мне порой думается, что лучше остаться старой девой, – заметила Каролина. – Прислушаться к голосу рассудка следовало бы. Мой дядюшка всегда отзывается о браке как о тяжелой ноше и считает глупцом всякого, кто ее на себя взвалит.

– Каролина, не все ведь мужчины такие, как твой дядюшка! По крайней мере, я на это надеюсь.

– Полагаю, каждая из нас найдет счастливое исключение в том, кого полюбит.

– Я тоже так считаю. И это счастливое исключение будет образчиком лучших качеств! Мы мечтаем о том, что он полюбит нас, и между нами установится полная гармония. Голос его обличит нежное, преданное сердце, которое никогда не ожесточится против нас; в его глазах мы прочитаем истинную любовь! Каролина, я вовсе не верю, что страстное влечение – ее непременный признак! Страсть подобна костру из сухих веток – вспыхивает быстро, прогорает мгновенно. Наблюдая за любимым человеком, мы видим, как добр он к животным, к маленьким детям, к беднякам. И так же добр он с нами, заботлив и внимателен. Женщинам он не льстит, проявляет к ним терпение, чувствует себя в их компании легко и непринужденно. Они нравятся ему не в силу причин нескромных и корыстных, а просто потому, что они ему приятны. Мы замечаем, что он справедлив, говорит только правду, человек совестливый. Когда он приходит, мы чувствуем радость и умиротворение, когда уходит – печаль и тревогу. Мы узнаем, что этот человек – преданный сын и брат. Разве кто посмеет усомниться, что он станет хорошим мужем?

– Мой дядюшка! Он заявит: ты наскучишь ему уже через месяц.

– Миссис Прайер сказала бы то же самое.

– Миссис Йорк и мисс Манн были бы с ним солидарны.

– Если уж они такие провидцы, то лучше никогда ни в кого не влюбляться.

– Прекрасно, попробуй!

– Боюсь, твои слова свидетельствуют о том, что ты уже влюбилась.

– Только не я! Даже если бы я влюбилась, то у кого бы мне следовало искать сочувствия?

– И у кого же?

– Ни у мужчины, ни у женщины, ни у старых, ни у молодых, а у босоногого мальчишки-ирландца, пришедшего к моим дверям за милостыней, у мышки, что живет в щели за деревянной панелью, у птички за моим окном, что прилетает за крошками в мороз и снег, у пса, что лижет мне руки и сидит у моих ног.

– Тебе случалось встретить хоть одного человека, который был бы добр к этим существам?

– А тебе случалось встретить хоть одного человека, к которому они бы льнули?

– У нас живут черная кошка и старый пес. Я знаю того, на чьих коленях кошка любит сидеть, на чье плечо любит залезать и мурлыкать песенки. Старый пес выбирается из конуры, машет хвостом и радостно поскуливает, когда он проходит мимо.

– И что этот человек делает?

– Поглаживает кошку и разрешает ей лежать у него на коленях, а если ему нужно встать, осторожно опускает ее на пол и никогда не стряхивает с себя. Псу он всегда свистит и ласково треплет его.

– Неужели? Этот человек, случайно, не Роберт?

– Конечно, Роберт!

– Красивый мужчина! – воскликнула Шерли, сверкнув глазами.

– Он действительно красив! У него ясные глаза и правильные, благородные черты!

– Все это так, Каролина. Он хорош собой, и человек прекрасный.

– Я знала, что ты его оценишь! Едва встретив тебя, я сразу это поняла.

– Еще до знакомства с Робертом я была расположена в его пользу. При первой встрече он мне понравился, теперь же я им восхищаюсь. Красоте присуще некое обаяние, Каролина; если же она сочетается с благородством души, то сила обаяния возрастает многократно.