Гостиная с коричневыми панелями была уставлена старинной мебелью. По обе стороны высокого камина располагались два дубовых антикварных кресла, массивные как троны, и на одном восседала леди. Но если это мисс Килдар, то она достигла совершеннолетия лет двадцать назад! Женщина эта отличается полнотой и солидностью, и хотя не носит капора поверх золотисто-каштановых волос, обрамляющих сравнительно правильное и моложавое лицо, она вовсе не выглядит молодой, да и вряд ли к этому стремится. Одеваться она могла бы и с бoльшим вкусом. В удачно скроенном и хорошо пошитом платье она смотрелась бы вполне привлекательно. Странно видеть, как уродуют дорогую материю ее наряда куцые складки и старомодный фасон. Обладательницу платья можно с первого же взгляда причислить к особам по меньшей мере чудаковатым.

Леди приняла гостей церемонно-застенчиво, как истинная англичанка. Ни одна другая степенная матрона не способна выказывать подобную неуверенность в себе, в своих достоинствах, в умении угодить гостям и в то же время желание соблюсти все возможные приличия и понравиться. Впрочем, данная леди проявила куда больше смущения, чем подобает даже самой скромной англичанке. Мисс Хелстоун это поняла и посочувствовала незнакомке, поскольку знала, как непросто бывает застенчивым людям знакомиться; тихонько присев с нею рядом, она начала тихую непринужденную беседу, временно отбросив собственную робость в присутствии той, у кого ее оказалось гораздо больше.

Если бы Каролина и эта женщина остались вдвоем, они быстро нашли бы общий язык. Голос у нее был необычайно звонкий и мелодичный, что большая редкость для сорокалетних дам, хотя склонность к полноте весьма тому способствует. Каролине он сразу понравился, потому что вполне искупал ее излишне церемонную манеру изъясняться и слишком четкое произношение. Леди в свою очередь вскоре тоже оценила бы Каролину по достоинству, и минут через десять они бы уже подружились. Однако посреди гостиной стоял мистер Хелстоун и пристально разглядывал обеих женщин, особенно странную леди, на чопорность которой он взирал с явной насмешкой и в то же время досадовал на ее зажатость. Его тяжелый взгляд и скрипучий голос смущали бедняжку все сильнее. Она попыталась заговорить сперва о погоде, потом о природе, но неподатливый мистер Хелстоун внезапно сделался глуховат. Увы, все искусно выстроенные фразы ей приходилось повторять по меньшей мере дважды. Вскоре она утомилась и приуныла. Стремясь выйти из неловкой ситуации, странная леди вскочила, нервно сжимая руки и бормоча, что понятия не имеет, куда запропастилась мисс Килдар и надо бы ее поискать, как вдруг через застекленную дверь из сада вошла сама мисс Килдар. По крайней мере, имелись все основания предполагать, что появившаяся на пороге девушка и есть хозяйка дома.

Непринужденность манер действует располагающе, и старик Хелстоун ощутил это на себе, едва к нему приблизилась стройная изящная девушка, удерживавшая левой рукой шелковый фартучек, полный цветов, и подала ему правую, приветливо проговорив:

– Я так и знала, что вы непременно зайдете, хотя и считаете, что благодаря мистеру Йорку я сделалась якобиткой. Доброе утро!

– Мы не позволим вам оставаться якобиткой, – возразил священник, – ни за что на свете, мисс Шерли! Я никому не дам похитить лучший цветок моего прихода. Теперь, когда вы среди нас, вы станете моей ученицей и в политике, и в религии – я привью вам здравые взгляды.

– Миссис Прайер вас опередила, – сказала Шерли, обернувшись к пожилой леди. – Миссис Прайер, как вы знаете, была моей гувернанткой и осталась моим другом. Она могла бы дать фору самым непреклонным и несговорчивым тори, и среди ваших самых непоколебимых в вере прихожанок она уж точно будет первой!

Священник тут же низко поклонился миссис Прайер и выразил глубочайшее почтение.

Бывшая гувернантка опровергла свою искушенность в политических и в религиозных вопросах, объявив, что подобные материи мало годятся для женских умов, однако признала себя защитницей порядка и закона, всем сердцем преданной англиканской церкви. Добавила, что отвергает любые перемены, и едва слышно завершила фразу сентенцией о том, что излишняя открытость новым идеям бывает крайне опасна.

– Надеюсь, мадам, мисс Килдар придерживается аналогичных взглядов.

– Разница в возрасте и темпераменте приводит к разнице в убеждениях, – откликнулась миссис Прайер. – Едва ли можно ожидать, что пылкая юность будет придерживаться тех же взглядов, что и холодная степенная зрелость.

– Смотрите, какие мы независимые и самостоятельные в суждениях! – воскликнул мистер Хелстоун. – Мисс Килдар, вы действительно юная вольнодумствующая якобитка! Ну-ка немедленно прочитайте мне Символ веры.

Он взял наследницу поместья за руки, заставив выронить лежавшие в переднике цветы, и усадил рядом с собой на диван.

– Читайте, – велел священник.

– Апостольский Символ веры?

– Да.

Шерли прочитала послушно, как дитя.

– Теперь Афанасиев Символ веры. Это проверка!

– Позвольте мне сначала поднять с пола цветы, иначе Варвар их растопчет.

Варвар был довольно крупным, сильным и свирепым псом, причем весьма уродливым, потому как представлял собой помесь мастифа и бульдога. Он вошел в стеклянную дверь и сразу кинулся к ковру, усыпанному свежими цветами. Сообразив, что в пищу они не годятся, пес, видимо, счел бархатистые лепестки недурной подстилкой и принялся устраивать свой рыжевато-коричневый зад поудобнее, но тут мисс Хелстоун и мисс Килдар не сговариваясь бросились спасать цветы.

– Благодарю, – сказала наследница, подставляя Каролине свой фартучек, чтобы положить туда цветы. – Мистер Хелстоун, это ваша дочь?

– Нет, моя племянница, Каролина.

Мисс Килдар обменялась с ней рукопожатием и подняла голову. Каролина тоже посмотрела на юную хозяйку.

Шерли Килдар (да, именно так ее назвали родители, мечтавшие о сыне столь страстно, что, когда после восьми лет брака Провидение наконец даровало им дочь, перенесли все семейные чаяния на нее, а также нарекли давно припасенным мужским именем) вовсе нельзя было назвать дурнушкой. Напротив, наследница Брайрфилда радовала глаз. Ростом и статью она походила на мисс Хелстоун, разве что переросла ее на дюйм или два. Природа наградила ее точеной фигуркой, изящными чертами и врожденным обаянием. В отличие от неброской Каролины она сочетала в себе игру света и тени: кожа бледная, волосы темно-каштановые, глаза графитно-серые, без единого проблеска зелени на радужке. Лицом обладала поистине выдающимся, и при этом я вовсе не имею в виду высокие скулы, тяжелый подбородок и огромный римский нос – напротив, черты ее были мелкими и изящно вылепленными, как говорят французы, fins, gracieux, spirituals[64] – лицо подвижное и выразительное, однако мало кому удавалось прочитать и верно интерпретировать изменчивость отражавшихся на нем чувств.