— Иди, — сказал жрец, и Рысятко побрел за ним.

Недалеко от поляны была медвежья берлога. Вход сложили из бревен, жрец толкнул Рысятко в спину, давая понять, что нужно идти туда. Мальчик уже почти не соображал. Он просто подчинился.

Внутри ярко пылал костер, от огня глаза Рысятко заслезились. А позади огня стоял жрец. Стоило ему увидеть слезы ребенка, как на лице появилась улыбка.

Жрец шагнул вперед. Все его тело было исписано рунами и тайными знаками, в длинную черную бороду жрец заплел кости и талисманы, а на плечах покоилась волчья шкура.

— Пришел, дитя Хугвальда.

Жрец натянул шкуру на голову, и морда волка стала капюшоном.

— Ты боишься меня? — прорычал жрец.

Мир плясал линиями и огнями. Вмиг жрец преобразился: теперь у него была настоящая волчья голова. С пасти выглядывали острые зубы, с которых капала слюна, и казалось, что в любой момент жрец может впиться мальчику в шею.

— Нет.

Страха не было. Рысятко смотрел на морду волка с безразличием, будто ничего не происходило. Мальчик моргнул — и волк исчез. Над ним навис жрец, который схватил Рысятко за плечи.

— Ты славный ребенок рода Хугни, — зашептал жрец, испуская дыхание, от которого голова мальчика закружилась еще сильнее. — Запомни истинные имена тех, кого мы возносим. Имя первого человека — Аскр. Имя великого бога — Эдуум. Не произноси их без надобности, когда вспомнишь, ребенок.

Снаружи раздался грохот барабанов. Имена богов вошли в разум, как раскаленные гвозди, Рысятко стало больно, но жрец крепко держал его. А через минуту мальчик уже стоял снаружи.

Жрецы били в барабаны и плясали совершенно голые. Рядом без одежды отплясывали и дети. Когда Рысятко стянул с себя рубаху, его облили чем-то вонючим, и разум мальчика запоздало подсказал, что это кровь.

Они больше не были детьми, не были людьми. Дети плясали и выли, каждый из них стал зверем, и Рысятко видел, что за этим представлением из глубин леса наблюдают существа, о которых он слышал только в сагах.

Мальчик плясал, пока ноги не подвели его. Стоило Рысятко упасть, как он погрузился в сон.

Еще до того, как открыть глаза, Хугбранд сжал ладони. Под ними была старая, прошлогодняя трава, которая обнажилась, стоило снегу растаять. Голова и живот болели, мышцы всего тела ныли. Но особенно не хотелось открывать глаза.

«Как я мог забыть об этом? Истинные имена Аскира и Эйдура — это Аскр и Эдуум. Мы называем наших богов другими именами, похожими, но не истинными…», — думал Хугбранд, вспоминая свой сон.

Ему приснилось прошлое. Как отец привел его в Запретный лес, чтобы пройти жреческое посвящение. Хугбранд ничего не помнил — только путь к поляне, какую-то бурду в кувшине и вымощенный бревнами вход, похожий на медвежью берлогу. На этом воспоминания обрывались: ни жреца и его откровений, ни голой звериной пляски на поляне. Хугбранд забыл обо всем, он просто проснулся на следующий день утром, и отец сказал, что боги взглянули на мальчика.

«Не произноси их без надобности, когда вспомнишь, ребенок», — сказал тогда жрец. Хугбранд лежал и думал над этой фразой. Выходит, жрец знал, что мальчик вспомнит имена богов? И кому еще так говорят, всем дётам или будущим дружинникам?

«Как много дружинников знали имена истинные богов? — подумал Хугбранд. — Зачем их скрывать, для чего? И почему я об этом вспомнил?».

Медленно возвращались и воспоминания о недавнем.

Появление катафракта стало полной неожиданностью. Баллисмо остался в лагере, Дитрих и Брюнет все еще ездили вместе с ландграфом Гуссом. Под рукой не оказалось хороших бойцов, да и если бы не меткие выстрелы Болтуна и помощь Хуго…

— Хуго, — прохрипел дёт. Скорее всего, товарища убили — катафракт заехал ему булавой по голове. Оставалось надеяться только на шлем, подшлемник и крепкий череп Хуго.

Пришлось выпить берсеркерский отвар. Вот только его действие оказалось слишком опасным. Да, Хугбранд смог подавить катафракта, оттеснить его, но что потом?

«И где я?», — задался вопросом дёт. Дул ветер, кричали птицы — скорее всего, вороны или сороки. Ругань птиц становилась нестерпимой, и Хугбранд наконец-то открыл глаза.

Солнечный свет принес боль. Хугбранд тут же зажмурился, и не сразу получилось открыть глаза снова. Наконец, это получилось, и тогда дёт понял: он не в лагере, не среди товарищей и даже не в деревне. Он посреди леса.

Подняться удалось не сразу. Тело неистово болело, а стоило Хугбранду встать на ноги, как живот сковало спазмом, и дёта вырвало.

— Тихо вы, — сказал Хугбранд, вытирая рот. Две сороки, дравшиеся друг с другом в кроне дуба, замолчали и уставились на человека.

— Клятва, — сказала сорока.