В приемной Удыч подобрал журнал, уронил. Они разбрелись, Техорский сел за стол и подтянул к себе перекидной календарь.

Явились клиенты.

Первые вели себя тихо. Вторые отказались вести переговоры в присутствии посторонних.

Третьи тоже отказались, да впридачу закатили скандал.

– Разговор есть, - признался шаровидный молодой человек, вертевший брелоком.
– Люди говорят, ты одной рукой дела делаешь, а другой прокурору пишешь. Ну-ка, убери своих горилл, не то я приду со своими.

– Какие ж они гориллы?
– взмолился Техорский, тыча пальцем в грудь Кропонтова. Кропонтов бездумно топтался на месте.

– ...Следи внимательно, - предупредил колдун, который за десять кварталов от конторы Техорского сражался в крестики и нолики.
– Сейчас я нарисую четвертый!

– Не вижу, - раздраженный Скобарь принялся протирать глаза.

– Смотри, смотри!

– А чего мне смотреть, - Скобарь отобрал у него листок и влепил нолик.
– Ты сам не зевай!

Колдун вздохнул:

– Партия!...

Он перечеркнул четыре крестика, протянувшиеся наискосок.

– ...Ну, это свинство, - обиделся Скобарь и встал.

Встал и толстый молодой человек:

– Ну, смотри. Тебе виднее. Только не ошибись.

Он вернулся под вечер. Техорский, за день высосанный до донышка тазовой ямы, как раз выходил на крыльцо, а его спутники утомленно маячили в дверях. Охранник, словно медведь, успел их обнять, подмять и повалить на пол, поэтому пуля досталась одному нотариусу.

Совершаев исхитрился выпростаться из-под охранника, подбежал к Техорскому и молча прилег рядом.

Вокруг топотали, причитали, а кто-то скулил, но Совершаев лежал неподвижно.

Потом Удыч и Кропонтов поставили его на ноги, и он стал двигаться.

– Это психи какие-то, - говорил охранник, показывая на группу товарищей, бродивших вокруг трупа.

Кропонтов, Удыч и Совершаев тускло рассматривали милицию. Их грубо оттащили, сопротивление было вялым.

– Можно нам в морг?
– поинтересовался Кропонтов. У него бегали глаза.

– Нельзя. Вы ему кто?

– Близкие люди, - бесцветным и равнодушным голосом объяснил Совершаев.

Милиционер поморщился. Все, что он думал о близких людях, брезгливо написалось на его простодушном лице.

– Быть здесь, никуда не отходить, с вами будут разговаривать.

Отпустили уже за полночь.

Трое перетаптывались на крыльце, не разумея, куда податься. Где-то за домами выпустили пар, и шуршавая темнота раскололась оглушительным шипением.

– Нужно в морг, - настаивал Кропонтов. Он рассеянно глазел по сторонам, в глазах его не было ни тени смысла.
– В городе только один судебно-медицинский морг.

– Не пустят, - вторил Удач, и вторил не словами, которыми он, напротив, возражал, но тоном - таким же бесцветным, таким же непреклонным.

– Ничего, - Кропонтов поднял воротник.
– Мы рядышком постоим.

– Подежурим, - задумчиво согласился Совершаев.

По дороге в морг каждый из них смотрел прямо перед собой и говорил в пустоту:

– Это не надолго.

– Дня два.

– Не больше трех.

– Погуляем в сторонке.

– Надо узнать, где похоронят.

– Не похоронят, а кремируют.

– Нет, у него сестра набожная. Похоронят.

– Это хорошо.

– Почему хорошо?

– У меня есть палатка.

– Не отходи, возьми меня под руку.

– Тут узко, втроем не пройти.

– Тогда цепью.

– Ты быстро шагаешь, у меня в печенках колет.

– Понял.

– Дай я тебе руку на плечо положу.

– И я тебе.

– Теперь говори громче. Замыкающего не слышно.

– В палатке замерзнем.

– Не замерзнем, сейчас тепло.

– А потом?

– Потом будет потом.

Потом, наставшее потом, оказалось такого свойства, что историю напечатали в яркой и толстой газете с огромным тиражом.

Страшненький человек, стороживший кладбище, рассказывал так:

– Все люди как люди, а эти ненормальные. Лысый так горевал, что в гроб полез. Еле оттащили.

По словами сторожа, подозрительные плакальщики разбили на погосте палатку, разожгли костерок, справили супчик.

– И я так понял, что расположились они основательно. Надолго. Им говоришь, но куда там, они не слышат. Посмотрят насквозь и питаются дальше. Хлебают себе из кастрюльки, вылавливают оттуда, чавкают - не по-людски так свинячить, среди могил-то.