Потом, когда в кастрюле загромыхал, пытаясь выбраться, уже готовый младенец, к нему присмотрелись, и вдруг разразился страшный скандал. Из ругани и бессвязных воплей я понял, что малыш получился дефектным - что-то у него не то заросло, не то не прорезалось. Призвали директора; тот, все еще продолжая держать под мышками мои честно заработанные призы и оттого неестественно скованный, попытался свалить вину на молодожена и утверждал, будто сам видел, как тот жрал строительный материал; я попятился к выходу.

Меня дернули за одежду, я оглянулся и увидел недавнего шкета, ссудившего мне монет.

– Меня тоже не сразу сделали, у мамочки болели пальцы, - признался малец. Наверно, он заметил тупое выражение на моем лице, которое, впрочем, объяснялось не подлинными чувствами, но полной индифферентностью маски.
– Она заразила меня микробами, и месила все больше левой рукой.

Тут я обратил внимание на то, что он и впрямь какой-то скособоченный-приплюснутый, будто желудь, на который невзначай наступили.

– Держи должок, - я полез за деньгами, лихорадочно думая, как бы его надуть.

– Не надо, - мотнул головой тот.
– Они не настоящие.

– Как это - не настоящие?
– я уставился на монеты, которые получил от директора.

– Это же сон, - сказал парнишка.
– Вы мне снитесь. Я так мечтал вытянуть игрушку! Вот мне и приснилось, как их вытаскивают, но только не я, к сожалению.

Я начал догадываться, в чем дело.

– А ты не можешь проснуться?

– Зачем же мне просыпаться? Мне попадет. Я и так непослушный. Меня, как обычно, связали перед сном... залепили рот...

В нетерпении я стал пританцовывать.

– Пойдем к тебе, птенчик, - я украдкой оглянулся, чтобы убедиться в том, что нас никто не слышит и не видит. Свадебный поезд распался; вокруг кастрюли образовалось кольцо, и все визжали; я с облегчением понял, что им не до нас.
– Пойдем, ты покажешь мне, где ты спишь. Пойдем в постельку, я сниму пластырь, я развяжу тебя.

Судя по глазкам, оловянным и послушным, паршивец действительно спал. Его движения приобрели сомнамбулическую окраску - мои, вероятно, тоже.

– У папули есть ножик, - сообщил он ни к селу, ни к городу.
– Огромный, с желобком и зазубринами.

Я подталкивал его к выходу. Опозоренный автомат, потерявший всю свою балаганную притягательность, казался значительно меньшим, чем был.

Мы вышли; город плыл, кренились башни, прогибалась лента шоссе. Хлопали петухастые флаги, солнце смотрелось в луну. Мальчик повел меня через улицу, и мы остановились перед богатым зданием, каких я не знал прежде - ну, еще бы, сказал я себе, ведь я не дома, но скоро отправлюсь домой. Мы начали подниматься; мой провожатый поминутно оглядывался, а я тяжело ступал, бренча директорским серебром.

Секундой позже - я как-то не запомнил ни дверей, ни как мы вошли - мне предложили стул, и я сел, собираясь с мыслями. Оголец нырнул под одеяло. Я пошарил глазами по полу, там валялись обрывки бумаг и веревочные хвосты. На стене, в специально сшитом чехольчике, висели портновские ножницы. Стены и половицы были в разноцветных пятнах; треть комнаты занимал добрый комод.

– Вы кто, дядя?
– парнишка, наконец, догадался задать очень важный вопрос.

Я поежился под оболочкой, почавкал естественным ртом.

– Сейчас ты узнаешь. Тебе нравятся страшные сны?

– Не очень, - он сел в постели.
– Ты - страшный сон?

– Не без того, - я распахнул дверцы комода и шагнул внутрь.
– Кошмары прячутся в шкафах, не правда ли?

Малый кивнул, прижимая к груди призового карлика.

Я присел на корточки, взялся за дверцы и сомкнул их перед собой.

– Смотри внимательно, - предупредил я специальным замогильным голосом. Какие-то тряпки мешали мне сидеть, пришлось их сдернуть.

– Я уже боюсь.

– Правильно делаешь. Я - монстр!

С этими словами я распахнул дверцы и вывалился обратно в комнату.

Мой гостеприимный хозяин нерешительно засмеялся:

– Какой же вы монстр! Вы самый обычный... Вы просто дурачитесь!

– И как же, по-твоему, выглядят монстры?
– осведомился я с непритворным участием.

Тот пожал плечами.

– Как в кино. Такой... заросший... С ручищами... В татуировках. Волосы собраны в хвост, и на голове платок такой, злодейский.

– Бандана?
– подсказал я.