Я бы не стоил никогда.

Но он, мой пестун постоянный,

Он, верный пастырь мой, бежавшую овцу,

Уж погибавшую, нашел в степи ужасной,

На рамо возложил и, в день святый и ясный,

Принес обратно к своему отцу.

Молюся, доктор, чтоб и вас нашел спаситель».

«Sancta simplicitas,[115]– подумал соблазнитель. —

Вот молится, чтоб Вечный Жид

Покаялся!» Но вместе тайный стыд

Почувствовал и отошел смущенный.

Достигли места. Тыл к реке прижат

Глубокой и заране раздраженной,

Что вновь ее телами отягчат.

И, собственную жизнь от выстрелов спасая,

Тут расступилась стража городская

И, глаз с страдальцев не спуская,

Построилась поодаль по бокам:

А там, а там —

Противу них, по манию злодея,

Готова адом грянуть батарея...

В руках солдат дымятся фитили;

Но грохотом еще не дрогла грудь земли,

И молнии смертей еще не засверкали,

И медлит пасть на осужденных рок:

Не миновал еще тираном данный срок

И могут все еще, без горя, без печали,

Свободные, назад идти в свой дом,

А только бы рассталися с Христом

И увещаниям Жида усердным вняли.

К тому, к другому он с рассудком и с умом,

С доводами и просьбами подходит,

Но только ужас он на всех наводит,

И все бегут его, огородясь крестом;

Иной же говорит: «Отыди, муж жестокой!

Что так моей души ты ищешь одинокой?»

Тут бледный Агасвер, отчаянный игрок,

Не испытав такого срама сроду,

Стал тасовать свою последнюю колоду.

Он смотрит: молится дрожащий старичок;

Взглянул: епископ, в фиолетовой одежде;

Припомнил: он знаком и с ним был прежде;

К нему подходит в суетной надежде:

«Как? Вас ли, monseigneur,[116] я вижу? Вы ли то?

В нотаблях были вы: встречались мы в Версали...

Однажды мне с улыбкой вы сказали:

«Здесь о религии не думает никто;

Но галликанской церкви быт

Быть должен сохранен: при нем епископ сыт,

Да есть и лишек на собак сердитых,

По всей окрестности проворством знаменитых,

На английского доброго коня,

И — кое-что на что...» Оставивши меня,

Вы в бойкий разговор за Фигаро вступили...

И после легоньких усилий

Зоилов автора вы в пух, вы в прах разбили...

И ныне — извините — ха! ха! ха!

Не побоясь ни срама, ни греха,

Нас уверяете, что гибнете за веру!

Оставьте пошлому все это лицемеру:

Вы гибнете за ваших псов,

За вашего коня породы чистой

И кое-что за что; вы человек речистый,

Но то оставили без дальних слов.

Я к вашей кстати подоспел защите:

«Философ я, — скажите, —

Я не ханжа» — и вам свободен путь — идите».

И старец покачал седою головой:

«Тяжелый, страшный груз лег над моей душой,

Но видит, знает он, мой послух и свидетель,

Что, скверн и мерзостей бесчисленных содетель,