Застонет земля — и родит мертвецов.

И тот, кто был распят, и проклят, и поруган,

Тогда появится средь светлых облаков,

Средь сонма ангелов, своих святых рабов, —

И затрясется ад — его судом испуган.

И приближался час, когда приидет он;

Без остановки, без препон,

На шумных крыльях к неминучей цели

Земля летела; люди все редели...

И оставался наконец

Единственный из миллионов;

Не сын, не брат он, не отец:

Он пережил паденье тронов,

Наук, искусств и городов,

И видел он возобновленье

Болот и дебрей, и лесов,

Где блеск, и лоск, и развращенье

Когда-то пировали пир...

С чего? — не все ль равно? а мир

Одряхший пред своей кончиной

Весь стал пустынею единой, —

И в той пустыне заползли,

Взвились и забродили снова,

Воскреснув, первенцы земли...[118]

Их кости крыла гор основа,

И омывал безмолвный ход

Таинственных бездонных вод,

Которых глуби лот не знает,

Которых сна не возмущает

Дыханье бурь и непогод...

Но потряслись и глубь и горы,

И выступает во все поры

Пред смертию планеты пот —

И с ним чудовища,[119] — и вот

Их видят человека взоры.

Оживший мамут зашагал;

Летяг уродливое племя

Вдруг зашныряло; в то же время

Сто щуп до облаков подъял

Полип, подобье Бриарея;

Под тяжестью морского змея

Кипит и стонет гневный вал.

Здесь птеродактиль, ящер-птаха,

В тяжелом воздухе кружит;

Там движется огромный щит —

То в десять сажень черепаха.

И без клеврета человек

Меж них, меж тварей разрушенья,

И жаждет он успокоенья,

И вопит: «Без конца мой век!»

Но между тем уже притек

Тот вечер, за которым дня светилу

Над мертвым миром не всходить:

Допрядена подлунной жизни нить,

И канет труп земли в бездонную могилу.

Жалок тот, кого сразил

Рок суровый смертью брата;

Тяжела того утрата,

Кто подругу схоронил;

Слез достоин тот и беден,

Кто стоит, один и бледен,

Средь чужих ему людей

Над доскою гробовою —

Всех родимых, всех друзей,

Всех, с кем связан был душою.

Но мучительнее часть

Пережившего отчизну;

Тот же, кто свершает тризну

Над вселенной, должен пасть

Под судьбой невыносимой,

Хоть бы был титанский дух

Для движенья сердца глух,

Каменный, несокрушимый.

Последний человек был муж булатных сил:

Холодный, дерзостный, бесчувственный, надменный;

Жены, детей, друзей, страны родной лишенный,

Он зубы стиснул и — слезы не уронил;

Но предпоследнему закрыл слепые очи,

И что же? — средь пустой и беспредельной ночи,

Как волк неистовый в немой степи, завыл;