А тот его врагом заклятым, горьким был.

И сидит, один и страшен,

Он, единый властелин

Мира трупов и личин:

Были там остатки башен,

Камни, след каких-то стен,

Медь, железо, даже злато;

Город там стоял когда-то,

Но теперь все прах и тлен, —

Нет ему нигде ответа;

С мужем горя нет и пса;

Звезды без лучей и света...

Нет луны, одна комета

Опаляет небеса.

«Ад одиночества, ад однозвучный!

Страшно мне: вырвуся, выбегу вон!» —

Так простонал и дрожит злополучный;

Гул повторил его бешеный стон;

Вдруг замолчал, посмотрел и хохочет;

Белая бездна, слияние рек,

В пропасти черной ревет и клокочет;

Вспрянул последний живой человек,

В зев ее радостно ринуться хочет...

Но кто же за руку его остановил?

Какое вышло вдруг из дебри привиденье?

Мечта ли, или есть в груди его биенье?

Еще ли есть один не мертвый средь могил?

Походка тяжела, как будто истукана,

Который, отделясь от медного коня,

Вдруг стал шагать на зов безумца Дон-Жуана,[120]

В лице нет жизни, нет в очах огня;

Но мышцы, рост и кости великана:

Не горестный, не воющий призрак

В конечный день земли покинул гроба мрак,

Нет, Агасвер бессмертный ждет возврата

Из-за пучины солнцев и светил

Христа, распятого велением Пилата;

Он в этот страшный час к страдальцу приступил, —

И смертный узнает, кого перед собою

Увидел, — и смирился перед тем,

Кто боле всех людей испытан был судьбою:

«Утешься! я тысячелетья ем,

Как свой насущный хлеб ты ел, бывало,

Тот яд, который в миг тебя добил...

Утешься! Нет в тебе моих проклятых сил;

Тебе отдохновение настало».

Так сыну тления нетленный странник рек:

Без жизни пал в его объятья человек;

Тот молча на землю слагает труп недвижный;

На груду камней сел и взор подъял горе,

Навстречу дивной и таинственной заре,

Предвестнице, что сходит Непостижный.

1832-1846

ДРАМЫ

ШЕКСПИРОВЫ ДУХИ

Драматическая шутка в двух действиях

ПРЕДИСЛОВИЕ

Вполне чувствую недостатки безделки, которую предлагаю здесь снисходительному вниманию публики; и в угоду г[осподам] будущим моим критикам замечу некоторые. Герой моей комедии обрисован, может быть, слишком резко: кто же в наш просвещенный век верит существованию леших, домовых, привидений? — Но мир поэзии не есть мир существенный: поэту даны во власть одни призраки; мой мечтатель, конечно, есть увеличенное в зеркале фантазии изображение действительного мечтателя. Далее чувствую, что прочие лица представлены мною не довольно тщательно: впрочем, вся эта драматическая шутка набросана слегка для домашнего только театра; вся она единственно начерк, а не полная картина, и никогда бы не решился я напечатать ее, если бы не желал хотя несколько познакомить русских читателей с шекспировым романтическим баснословием. Вот почему и считаю необходимым сказать здесь слова два об Обероне, Титании, Пуке, Ариеле, Калибане, созданиях Шекспира, гения столь же игривого и нежного, сколь могущего и огромного.

Оберон — царь духов, грозный для ослушников, благостный и щедрый для любимцев своих, в своем семейном быту не всегда счастливый: легионы сильфов и фей ему повинуются, но подчас раздор разлучает его с его ревнивою, своенравною супругою — Титаниею; и тогда половина подданных следует за нею. Оба они взяты мною из прелестной комедии «Сон среди летней ночи» («Midsummer Night's Dream»), в коей английский Эсхил является соперником Аристофана, причудливого творца «Облаков», «Лягушек», «Птиц». Насчет наружности Оберона и Титании в Шекспире не найдем ничего определенного; я осмелился вообразить Оберона прекрасным отроком, а Титанию величавою, прелестною женою с виду лет за двадцать: сии две черты, как и некоторые другие, добавлены мною из Виланда.