О Пуке, сем Меркурии нашего крохотного Зевса, один сильф в «Средилетнем сне» говорит следующее: «Ты тот хитрый, затейливый дух, который порой ловит, дразнит в деревне девушек! ты тайком выпиваешь из кувшина молоко; по твоей милости пиво перебраживает, и с досадою хозяйка, пахтая масло, выбивается из сил. Нередко путника заводишь в глушь и провожаешь с хохотом. Но если кто тебе приветно поклонится, помогаешь тому и шлешь ему удачу!» Пук отвечает: «Так точно: нередко шуткам моим смеется Оберон! Ржанием кобылицы маню за собою жеребца. Иногда спрячусь в стакан старушки и, когда поднесет его ко рту, оболью ее пивом. Иногда обернусь подножною скамейкою; рассказчица, повествуя своим кумушкам небылицы, захочет на мне успокоить ноги свои, — ускользну: она сядет наземь; крик, кашель! кругом крепятся, держатся и вдруг захохочут!» В другом месте он про себя говорит: «Вкруг земли обтяну пояс в четырежды десять минут!»

Ариеля и Калибана я перенес в свою драму из другого не менее превосходного творения Шекспира — «Буря» («The Tempest»). С ними я поступил несколько свободнее. Ариель и Пук — два силь фа довольно сходные в моих подлинниках: они оба резвы, оба проворы и затейники; но Ариель в «Буре» величественнее, эфирнее. Посему считал я себя вправе держаться преимущественно сих последних двух свойств его; а прочие для разнообразия придал, хотя и не исключительно, его товарищу.

Калибан же у меня, по образцу Шекспира, противоположен Ариелю: один из них весь поэзия, другой совершенная проза; точно как в «Буре» один совершенно бестелесен, совершенный эфир, а другой весь земля или, лучше сказать, — ожившая глыба, гад, как будто ошибкою одаренный словом и некоторым подобием человека. Из сего, конечно, следует, что мой Калибан только занял имя у Калибана, раба волшебника Просперо: но, признаюсь, мне стало жаль доброго Фрола Карпыча; не хотелось переодеть его в существо, без сомнения не в пример более поэтическое, а между тем по самой природе поэтических достоинств, ему присвоенных, слишком тяжкое для домашней сцены, для актеров, которых большая часть предполагается детьми.

Романтическая мифология,[121] особенно сказания о стихийных (элементарных) духах, еще мало разработана: тем не менее она заслуживает внимания поэтов, ибо ближе к европейским народным преданиям, повериям, обычаям, чем богатое, веселое, но чуждое нам греческое баснословие.

Стихийные духи перешли в сказки Западной Европы частью от испанских мавров, частью из вымыслов гностиков и суеверий народов Востока. Между немцами Парацельс и Яков Бемен, а между французами граф Габалис покушались на них основать особенное учение: последний их называет сильфами (обитающими воздух), ондинами (жителями воды), саламандрами (населяющими огонь), гномами (кроющимися под землею), и говорит: «Неизмеримое пространство между небом и землею служит селищем не од ним птицам и насекомым, но существам гораздо благороднейшим; бездна морская питает не одних китов и тюленей; глубина земли создана не для одних кротов; а ужели огонь, превосходящий каче ствами и землю, и воду, и воздух, лишен обитателей?»

В заключение надеюсь, что читатели не без удовольствия прочтут взятые мною, с некоторыми переменами, из сочинений Маттисона изображения сих четырех родов духов:

СИЛЬФЫ Быстрее зефира,

Быстрее лучей

От звездных огней,

Созданья эфира,

Вдыханны в эфир, —

Вратами Авроры

Их стройные хоры

Помчалися в мир!

Для крылышек бремя

От розы листок;

Снесет мотылек

Их целое племя!

Поют соловьем;

Незримы волхвом,

Влетают к девице,

Плененной в темнице

Таинственным сном.

ОНДИНЫ На сводах лазурных,

Весь облит огнем,

В пучинах безбурных

Златой стоит дом.

Там видятся девы!

Средь лунных ночей

Их песней напевы

Живят рыбарей;

Их сладостный голос

Играет душой!

Сидят над скалой:

Зеленый свой волос

Лилейной рукой

Вьют в локоны, чешут,

Взор путника тешат

Волшебной красой!

САЛАМАНДРЫ Народ несонливый

Витает в огне:

То змейкой игривой

Вверх мчатся к луне,

То с неба летят

Звездою падущей

В пылающий ад;

Горит ими жгущий

Любовника взгляд!

Подвижной свечою

Над мертвой водою

Блестят плясуны;

С дороги детину

Манят шалуны

В болото и тину!

ГНОМЫ Смешны, неуклюжи,

Не рослы, но дюжи, —

Из тьмы вылезают

Безвестным путем;

Их лица сияют

Багровым огнем!

<