Но вот, сделав несколько плавных поворотов, она подбежала к краю помоста и устремила взгляд и тонкую руку вдаль, в сторону крыльца, и лицо её просияло.

Все, в том числе Иннидис, повернулись туда и проследили за её взглядом: со ступенек мягким танцевальным шагом, тоже звеня браслетами на щиколотках и запястьях, высоко держа голову, сходил второй танцовщик, изображавший, должно быть, божественного возлюбленного девушки — о божественности говорили затейливые плотные узоры на его ступнях, кистях и предплечьях, нанесённые хной. Тончайшая светлая одежда и широкое позолоченное ожерелье, плотно прилегавшее к основанию шеи, оттеняли и подчёркивали смуглую кожу, а бронзовый венец на голове, видимо, должен был не дать распущенным волосам слишком растрепаться во время танца.

Когда этот юноша тоже взошёл на помост, тамбурин зазвучал громче и чётче, а музыка ускорилась и из нежной превратилась в неистовую. Танцовщик сделал с десяток быстрых резких поворотов — и, спружинив ноги, замер в полуприседе, отведя корпус в сторону и приподняв подбородок. Заломил гибкие запястья, сплетая их над собой, а затем одним точным, стремительным, но всё равно плавным движением вытянул руку и раскрытые пальцы к возлюбленной.

Что делала в это время Аннаиса, Иннидис видел лишь краем глаза. Этот поразительно красивый юноша завладел вниманием настолько, что для племянницы его уже не оставалось. Меднокожий, большеглазый, с на редкость утончёнными и выразительными чертами лица, с ниспадающими до плеч густыми чёрными волосами, в которых золотились тонкие цепочки и кольца, он просто не мог не приковывать взгляд. Даже когда стоял без движения. А уж когда танцевал! Его изящные замысловатые жесты, и молниеносные повороты, и ритм быстрых ног, и движения стройных сильных рук были настолько отточены, что казались лёгкими, будто ничего ему не стоили. Хотя Иннидис понимал, что это неправда, вспоминая мучения Аннаисы; но этот парень выглядел так, словно полностью растворялся в танце, всецело предавался ему и сам становился танцем и музыкой. Определённо, племяннице ещё многому предстояло научиться…

Кто он вообще? Красотой с ним разве что Реммиена могла сравниться, а никого другого с такой же замечательной внешностью Иннидис в Лиасе не знал и не видел. Или видел? Всё-таки угадывалось в этом незнакомце что-то очень знакомое. Что-то в движениях, что-то в чертах лица и улыбке…

А где, кстати, Ви? Сегодня он до сих пор не попадался Иннидису на глаза… Не потому ли, что прямо сейчас находился у него перед глазами?

Но нет, нет, это невозможно!..

Хотя, пожалуй, похож… Хотя бы цветом волос и кожи. Вот если б ещё увидеть его поближе, стало бы понятнее…

Юноша в танце приближался к возлюбленной, а она мило смущалась и отступала назад, то отворачивая голову, то бросая на него заигрывающие взгляды. «Догнав» Аннаису, он как будто сорвал с дерева цветок и украсил им её волосы, а затем, в поворотах обойдя возлюбленную с другой стороны, игриво приподнял бровь и улыбнулся. Эта улыбка снова показалась Иннидису знакомой. Слишком знакомой…

Тот Ви, каким он видел его в последний раз, примерно так и стал бы выглядеть, если мысленно пририсовать ему длинные волосы, стереть красную сыпь с лица, убрать опухлость и покраснения с глаз, превращавшие их в щелки, а потом подвести веки чёрным, как они подведены у этого танцора. Да и времени прошло более чем достаточно, чтобы волосы отросли, глазная болезнь излечилась, а тело из худого сделалось стройным…

Аннаиса ударила одним запястьем о другое, звякнув браслетами, парень ударил стопой об пол, тоже звякнув браслетами, но на щиколотках; следом раздались позвякивающие удары тамбурина. Такая перекличка браслетов и тамбурина повторялась ещё несколько раз, создавая причудливый ритмический узор, а затем оба танцора одновременно ушли в повороты, двигаясь прямо на зрителей. Теперь их улыбки и игривые взгляды предназначались уже всем. Досталось и Иннидису. На какие-то пару мгновений он столкнулся взглядами с молодым танцовщиком, но этого хватило, чтобы по спине пробежала волнующе приятная дрожь.

В конце танца племянница и прекрасный незнакомец — или всё-таки Ви? — застыли в позе, похожей на объятия: она впереди, он чуть позади, опустив сияющий нежностью взгляд на её макушку. Если не знать, что это только танец, а племяннице всего двенадцать, можно было бы подумать, будто юноша и впрямь искренне в неё влюблен, настолько убедителен он был в своей роли.

Отмерев, танцоры легко поклонились, парень спустился с помоста и отступил в тень деревьев, скрывшись из поля зрения, а девочка тут же вышла из образа и бросилась к Иннидису. Повиснув у него на шее, заверещала:

— Дядя! Как же ты вовремя вернулся, я так рада! Тебе понравилось? Правда же? Видел, как я танцую?

— Аннаиса… — раздался со стороны тихий предупреждающий голос Ветты.

Девочка тут же расцепила руки, отступила на шаг и выговорила приветливо и сдержанно:

— Я искренне рада твоему возвращению, дядя. Мы все очень по тебе скучали. Надеюсь, ты получил удовольствие от моего танца и получаешь его от этого праздника, и мне удалось тебя порадовать.

Он поднялся с кушетки, сам обнял её и сказал, что, конечно же, он в восторге от её танца и что тоже очень по ней скучал. И если второе было чистой правдой, то первое — лишь отчасти. Потому что от танца-то он был в восторге, только вот не от её танца. Её в танце он толком и не увидел…

— Сейчас будет ещё один! — воскликнула Аннаиса и, махнув рукой, пошла обратно к помосту.

Второй раз девочка танцевала одна и предстала в образе разгневанной богини. Наряд на ней остался прежний, а вот цветы с волос она сняла и косы выпустила — теперь они не обвивали голову, а свободно падали на спину. Танцовщик же поставил ещё один табурет позади Ветты и мальчика с тамбурином, принёс откуда-то вторую лиру и присоединился к ним. В этот раз Иннидис его не разглядывал — да и не разглядел бы вдали, в тени и за спинами других музыкантов. Он устремил все своё внимание на Аннаису — и не мог не отметить, что за истёкшие семь месяцев она стала танцевать намного лучше.