— Конечно… С удовольствием, господин управитель, — с улыбкой пробормотал Ви, чувствуя, как тает настороженность.

Какой-то частью сознания он догадывался, что Ортонар, возможно, для того и предложил этот непринуждённый кофейный обмен, чтобы Ви немного расслабился. Похоже, среди работников господина Иннидиса просто не было дурных людей. Даже управитель, которого Ви побаивался, вроде бы оказался совсем не злым человеком. Наверное, в доме великодушного скульптора и не могло быть иначе. Ведь он сам создал у себя этот маленький добрый мир, укрыл его за оградой и наверняка брал в услужение людей, которые могли стать его частью.

О, как бы Ви обрадовался, если господин, вернувшись из своей поездки, позволил бы ему и дальше жить и работать здесь! Вряд ли во всем мире найдётся ещё хоть один господский дом, хоть одно место, где к безобразному и слабому рабу отнесутся с таким же милосердием.

***

Никогда прежде не совершавший морских путешествий, Иннидис полагал, что большую часть дороги проведёт на палубе, будет глазеть на море, наслаждаться солёным ветром, любоваться высокими волнами и наблюдать за чайками и бакланами. Не тут-то было. На палубе он и впрямь провёл большую часть пути, но если в первый день ещё успел немного этим насладиться, то всл оставшееся время страдал от мучительной тошноты и рвоты и думал, что сдохнет прежде, чем корабль пристанет к берегам Эшмира.

В трюме ему было и того хуже: там помимо качки мутило ещё и от тяжёлого удушливого воздуха, в котором стояли запахи прелого тряпья, соли, тухлых остатков провизии с предыдущих плаваний, крысиного помёта и грязных человеческих тел.

Поначалу, чтобы как-то отвлечься от телесных мук, Иннидис заводил беседы с мореходами, расспрашивал их об Эшмире, но узнал немногое. Простые моряки обычно не бывали дальше порта и ближайших к порту таверн, ну а купец, который вёл корабль, равно как и его ближайшие помощники, не горел желанием общаться с назойливым попутчиком и отделывался короткими незначительными фразами. В итоге Иннидис оставил их в покое и отдался во власть собственных мучений.

Его постоянно рвало, хотя казалось, что уже и нечем, бросало то в пот, то в дрожь, голова болела и кружилась, он почти не мог спать и думал, что в Эшмир вместо него доберётся труп.

Он и впрямь чувствовал себя полутрупом, когда наконец всё-таки сошёл на берег, под моросящий дождь, где на него навалились крики моряков и продавцов рыбы, ржанье лошадей и скрип телег. Сизые камни портовой площади, испятнанные бурой грязью, блестели от влаги. В воздухе разливалась вонь рыбы, подгнивших водорослей и нечистот, сквозь которую еле пробивался запах печёных мидий. Тут и там сновали люди в шерстяных штанах и рубахах, таскали какие-то мешки и ящики, что-то грузили и выгружали, гомонили на непонятном наречии. Бродили оборванцы, выпрашивая то ли еду, то ли монеты, стояли потасканного вида женщины в на удивление открытых для такой погоды нарядах. Ему, например, было холодно даже в плотном шерстяном плаще и закрытых ботинках.

Иннидис уселся на свой сундук, который сгрузили на причал корабельные рабы, и уронил голову на руки. И куда он, придурок, собрался? Толком не зная языка, не имея точного представления, куда идти или ехать, имея с собой только записку для каких-то знакомых знакомого… и деньги.

Деньги, да. Они способны сильно облегчить почти любую задачу. Только бы его здесь не ограбили: чужеземный путник, с растерянным, усталым, удручённым видом сидящий на сундуке, казался слишком лёгкой добычей.

Иннидис встал, отряхнулся, одёрнул плащ и властным господским жестом подозвал ближайшего носильщика: что-что, а вельможная уверенность во всех краях выглядит примерно одинаково.

Кое-как объясняясь жестами, междометиями и немногими знакомыми словами на эшмирском, он всё-таки смог донести до рябого коренастого носильщика в запачканной тёплой рубахе, что же ему требуется. Этот же носильщик потом за дополнительную монетку помог договориться с извозчиком.

Уже к вечеру Иннидис был принят гостем у эшмирского купца в его одноэтажном (что было непривычно), но очень длинном толстостенном доме с низкими потолками и узкими маленькими окнами. Эшмир был куда прохладнее Иллирина, и такое построение жилища помогало сохранять тепло.

Прочитав записку, купец понимающе закивал, похлопал себя по груди, обтянутой сребротканым кафтаном, и сразу же указал Иннидису на место за приземистым столом, возле которого не было ни стульев, ни скамей или табуретов — только овальные войлочные подушки с бахромой по краю. Два раба внесли в дом сундук, оставив его возле стены, а пожилая рабыня поставила перед Иннидисом миску с мясной похлёбкой и кувшин с тёплым и пряным молочным напитком, которого он никогда раньше не пробовал, да и сейчас вкуса почти не ощутил — ни напитка, ни похлёбки. Настолько был голоден и настолько устал, что быстро проглотил всё предложенное, толком не успев распробовать. А потом сразу же и уснул на предоставленном ему месте в другом конце дома.

У купца и его жены он провёл несколько дней, после чего отправился дальше, оставив им в дар шёлковые ткани, которыми так славился Иллирин и которые Иннидис намеренно захватил с собой, чтобы было чем благодарить состоятельных эшмирцев — не монетки же им давать, как прислуге или простонародью.

Купец нарисовал ему на кусочке старой кожи целую карту, как добраться до Сагдирской школы, и Иннидис ею воспользовался, объясняясь с очередным извозчиком.

В этот раз, отдохнувший, он внимательнее и с куда большим интересом глазел вокруг. Несмотря на тусклую морось, приглушавшую все цвета, портовый город, в котором он оказался, виделся довольно ярким местом. Среди пёстрых низких зданий, похожих на жилище купца, встречались также и многоэтажные дома из жёлтого, красного, белого и голубого камня, а вдоль тёмно-серых мостовых тянулись вечнозелёные пирамиды кипарисов.