Шрифт:
Ой как громко! (После паузы.) А они могут вас убить, те, которые стреляют?
А н з е л ь м. Меня могут. Именно поэтому я и сжигаю свою книжечку. Кому я ее оставлю? Кроме меня, никто не сумеет ее прочесть. Такие книжицы не заслуживают лучшей участи, даже если бы содержали рецепт спасения мира. Вот я и предпочитаю наблюдать, как бумага превращается в пепел… (Обнимает Лорхен.) Сказать по правде, моя малышка, я все это время разговариваю со своими детьми. Прошу их, чтобы не обижались на меня…
Л о р х е н. Понимаю. Я тоже умею так разговаривать с моей мамочкой, хотя она умерла. А ваши дети живы? Много их?
А н з е л ь м. Много. Теперь, когда меня, возможно, убьют, я признаю — любил их слишком мало. Мне всегда казалось, что они отнимают у меня то, что было мне нужнее хлеба.
Л о р х е н. Мне вас жалко. Но ведь не обязательно вас убьют. Можно спрятаться в подвале или церкви…
А н з е л ь м. Спрятаться, говоришь? Хорошо! В подвале…
В дверях слева появляется И н г а. Анзельм смущенно улыбается.
С вашей сестренкой можно беседовать почти как со взрослой. Даже еще серьезней.
И н г а. Простите. Это я виновата, что она вам мешает. Лорхен, поди в ту комнату, я сейчас приду.
Л о р х е н неохотно уходит. Пауза.
(Наблюдает за Анзельмом.) Есть дрова. Зачем же вы жжете бумагу?
А н з е л ь м (доверительно). Не говорите им, что я жег.
И н г а. Кому?
А н з е л ь м. Моим коллегам.
И н г а. Их ведь нет.
А н з е л ь м. Если вернутся, разумеется. Им не следует знать, что я сжег книжку. Еще вообразят, что они были правы. А им не мешало бы впитать в себя кое-что из того, что уже стало пеплом. Они слишком самоуверенны…
И н г а. Думаю, их самоуверенность намного уменьшилась. Вы думаете, они еще вернутся сюда?
А н з е л ь м. Не знаю. Было что-то вроде тревоги. Меня разбудили, велели одеться и быть наготове.
И н г а. Наготове к чему?
А н з е л ь м. Этого они сами толком не знали. А может быть, просто не хотели сказать? Мне кажется, они были не совсем откровенны со мной.
И н г а. Зато я прошу вас быть со мной откровенным. Вы не боитесь, что здесь… может что-то измениться?
А н з е л ь м. Не знаю, о каких переменах вы думаете. Все, что должно было случиться, уже случилось. Позавчера…
И н г а. Да, это правда. Ничего не изменится. (Пауза.) А в ваших бумагах есть что-нибудь опасное?
А н з е л ь м (тихо рассмеялся). Ничего. Немного лжи, продуманной до конца. Мне кажется, что такой путь тоже может привести к правде. Но люди не хотят слышать об этом. Когда я пытаюсь объяснить им, в глазах у них — страх и отвращение.
И н г а. Вы говорите так, будто вас не интересует то, что там происходит. Возможно ли это?
А н з е л ь м (бросил в огонь последние листки, захлопывает дверцу). А что ж, там стреляют.
И н г а. Ну, это я и сама слышу, вот уже два часа. Вы, наверное, еще спали, когда я услышала.
А н з е л ь м. В сущности, все мы ждем одного — каждый своей пули, и отличаемся друг от друга только разным представлением о времени, которое нас отделяет от нее. О, у вас еще много времени.
И н г а (шепотом). Да-да…
А н з е л ь м. А я… я уже так обленился, что мне даже не хочется выйти на улицу поискать свою пулю, хотя в моей жизни не было еще более подходящего момента, чем в это утро. Ну ничего, подожду ее здесь, с вашего разрешения… (Идет к левой двери.) А пока посплю немного… (Уходит.)
Инга неуверенно осматривается, подходит к лесенке, смотрит наверх, затем идет к окну, открывает его, прислоняется к нише и напряженно прислушивается. Выстрелы звучат все громче. В передней хлопнула дверь. С чемоданчиком в руке быстро входит Д о к т о р, подходит к Инге.
Д о к т о р. Какие-то наши отряды напали на городок. Не понимаю, что это значит, фронт ведь далеко… (Подходит к двери слева, заглядывает.) А где они? Никого нет? Вы одни?
И н г а. Одни… Все куда-то ушли, кроме одного. А он ничего не знает или притворяется, что не знает. Позову Лорхен. Тебе, наверное, хочется поцеловать ее. (Уходит налево и вскоре возвращается.) К сожалению, уснула над своей книжкой.
Д о к т о р. А Люцци там, возле нее?