Шрифт:
И н г а. А мне нет. Я не спала всю ночь. (Пауза.) Он снился вам живым?
Г р и м м. А как же еще? Никогда я не видел его таким красивым и бодрым, как сегодня ночью. Я уверен, он вернется к нам целым и невредимым.
И н г а (испугавшись). Вы считаете, что он действительно вернется? (Закрывает лицо руками.) Нет-нет. Он не должен сюда возвращаться. Никогда.
Г р и м м. Что вы говорите, Инга? Зачем мне жить, если мой сын… Вот кончится война, и все оставшиеся в живых вернутся домой мудрее, лучше… Да!
И н г а (открывает лицо). Непременно мудрее и лучше. Герман всегда был добрым — добрым и смелым… И, может быть, именно поэтому он не мог бы понять некоторых вещей, а главное, примириться с ними…
Г р и м м. Увы, дитя мое, теперь нам придется со многим мириться.
И н г а. Нет! Неправда! Мы не должны мириться. Люди хуже зверей. Я понимаю всю безнадежность положения, но завидую Герману. И знаете, чему завидую? Он не безоружен. (После паузы, тише.) Да, завидую… если он еще жив… А если нет — тем более…
Г р и м м (смущенный). Вы, Инга, сегодня какая-то странная, раздраженная… Наверно, потому, что не спали всю ночь…
И н г а. Да, вероятно.
Г р и м м. А что до Германа… Ведь люди видят, что творится, и многие уже не выдерживают. Нет, они не боятся, а просто дошли до такой точки, когда верность становится трусостью и человек начинает презирать себя. Да, именно это сказал мне один из них…
И н г а. О ком вы говорите?
Гримм идет в угол, где среди всевозможного садового инвентаря стоит деревянный ящик. Поднимает крышку, шарит на дне и вытаскивает продолговатый предмет, завернутый в мешок, вынимает из мешка военную куртку, разворачивает ее и достает автомат. На пол со звоном падают запасные обоймы с патронами.
(Со страхом.) Откуда это у вас?
Г р и м м. Инга, я должен рассказать вам все. За несколько дней до ухода наших частей я обнаружил в теплице скрывающегося там юношу. Привел его сюда, накормил, и мы долго разговаривали… Он попросил дать ему штатскую одежду. И да будет вам известно, дитя мое, что я не отказал ему в помощи. Я дал костюм Германа, пальто и шапку. Он переоделся, оставил все это и ночью куда-то исчез…
И н г а (возмутившись). Трус, дезертир!.. Боже мой! Вы помогли трусу…
Г р и м м. Нет, он не трус, у него боевые награды и звание унтер-офицера… (тише) как у Германа…
И н г а (резко). Герман никогда бы так не поступил. Хотя он уже давно ни во что не верит… Нет, Герман — никогда… Вы об этом подумали?
Г р и м м. Не знаю, не знаю. Мы никогда не можем до конца понять своих детей. Но скажу честно: когда этот юноша был здесь, я все время думал о Германе… Я внушал себе: Гримм, поступай так, как ты хотел бы, чтобы в подобном положении другие поступили с Германом… Да, Инга, сначала надо хорошенько подумать, а уж потом осуждать мой поступок. Человеку, который чувствует на себе клеймо позора и хочет от него избавиться, следует помочь прежде, чем он сам начнет презирать себя… (Сурово.) Все мы опозорены, дитя мое, все.
И н г а (резко встает). Не говорите мне этого. Ничего вы не знаете, ничего! (Подходит к окну, долго смотрит в него, затем, овладев собой.) Извините, я напрасно вспылила. Но то, что вы — отец Германа, ничуть не облегчает мне разговора с вами. Поверьте, иногда бывает, что именно с добротой и благородством труднее всего примириться…
Г р и м м. Не надо так говорить, Инга. Я не очень-то религиозный человек, но все-таки мне кажется, что говорить так грешно. (Подходит к Инге, берет ее за руки и пристально смотрит ей в глаза.) Я никогда еще так не тревожился за вас…
И н г а (маскируясь смехом). Мне очень жаль. Я ведь пришла сюда не для того, чтобы встревожить вас. Я просто беспокоилась за вас. Вот уже четыре дня как вы у нас не были…
Г р и м м. Я сидел дома. Ревматизм снова скрутил меня. Но господин доктор навестил меня позавчера утром…
И н г а. Позавчера утром… Боже мой, как это было давно!
Г р и м м. Что ж, дитя мое, мы теперь похожи на потерпевших кораблекрушение — живем, как на необитаемом острове. Никогда я не думал, что здесь, где прошла вся моя жизнь, может быть так пусто и неприглядно…
И н г а. Пусто? Наш островок заливает волна чужих людей…
Г р и м м. Я все время думаю о тех, кто нас покинул. С ними ушло все, чем мы жили. Ведь для них я выращивал салат, огурцы, клубнику…
И н г а. И цветы, роскошные цветы в вашем саду…
Г р и м м. О, это было любимое занятие Германа. Но еще будут и цветы, и огурцы, и клубника… Пусть только поскорее кончится все это.
И н г а (насмешливо). Вы думаете, это действительно кончится? (С отчаянием, показывая на автомат.) Почему? Почему вы только сегодня показали мне это?