Что радость доставляю лишь врагу.

Но и врага мой жребий растревожит, -

Любимой жалость я внушу, быть может?

Ужели не заплачет вместе с тучей,

Когда погаснет свет звезды падучей?"

Звучали стоны то сильней, то тише,

До слуха Вис дошли шаги на крыше,

Любовь проснулась в сердце опаленном,

Кормилицу послала за влюбленным.

Душа ее страдала и томилась,

Пока наперсница не воротилась.

Кормилица спустилась быстро вниз

С посланьем от Рамина милой Вис:

"Я надоел тебе, моя любовь,

Иль пить мою ты продолжаешь кровь?

Какому же обязан я злосчастью,

Что ты пресытилась моею страстью?

Все той же верен я любви, надежде,

Но ты-то стала не такой, как прежде.

Ты беззаботно кутаешься в мех,

А я в смятенье падаю на снег.

Мне - боль и горе, а тебе - шелка,

Тебе - веселый праздник, мне - тоска.

Ужели бог такой желал судьбы:

Тебе - пиры, мне - слезы и мольбы?

Ужели ты сотворена для нег,

А я в унынье проживу свой век?

Будь счастлива всегда, из года в год:

Ты нежная, ты не снесешь невзгод!

Но почему же я страдать обязан?

Ужели с горем навсегда я связан?

Будь радостна - ты радости достойна,

Ты мной, твоим рабом, владей спокойно.

Но ты поймешь ли, что я тяжко болен,

Что я в цепях твоих кудрей безволен,

Что ночь темна, а светоч мой погас,

Ушел покой из сердца, сон - из глаз.

Я, как безумец, бегаю по крыше,

Вокруг - лишь мрак, над городом нависший.

Стремлюсь к тебе, но ты всегда вдали.

Мою надежду не испепели!

Ночную тьму развей сияньем дня,

В свои объятья заключи меня.

О, лишь объятий жаркое тепло

Меня б теперь от холода спасло!

Свой дивный лик открой мне поскорей,

Дай мускус мне вдохнуть твоих кудрей.

Я пожелтел, как золото, гляди, -

Прижми меня к серебряной груди!

Иду к тебе, блуждая, в сердце робость,

Разлука наша для меня - как пропасть!

О, не гордись моими ты скорбями,

Не радуйся, что твой любимый - в яме.

Не отнимай надежду на свиданье,

Иначе прокляну я мирозданье.

Не гневайся, убийства не готовь,

Не отнимай надежду на любовь.

Пока я жив, я не уйду к другой,

Твоим рабам пребуду я слугой".

Душа у Вис вскипела, как вино,

Когда оно с огнем сопряжено.

Сказала мамке: "Пораскинь умом,

Как от Мубада мне уйти тайком.

Он спит, но, если он проснется, - горе:

Несдобровать мне, я умру в позоре,

А он, старик, проснется в самом деле,

Когда поймет, что нет меня в постели.

Одно поможет: с ним ты лечь должна,

Как с милым мужем - добрая жена.

Ты спрячь лицо, ложись к нему спиною,

Он пьян, тебя он спутает со мною.

Ты пышным телом, как и я, мягка,

Обнимет он - обманется рука.

В беспамятстве, хмельной, на сонном ложе,

Ужели кожу отличит от кожи?"

Сказала и светильник погасила,

Кормилицу супругу подложила,

Сама пошла к Рамину, весела,

В лобзаньях исцеленье принесла.

Сняла с себя покров из горностая

И разостлала, юностью блистая,

Рубаху мокрую сняла со смехом

С Рамина - и укрылись лисьим мехом,

Друг с другом, радуя сердца, слились,

Как с дивной розой зимнею нарцисс.

Иль то слились Юпитер и Луна?

Иль то огнем охвачена сосна?

От их любви раскрылись вдруг тюльпаны,

Повеял амброй мир благоуханный,

И толпы звезд сквозь тучи пробивались -

Утехами влюбленных любовались.

Жемчужный дождь природе стал не нужен, -

Ее смутила прелесть двух жемчужин.

О, что самозабвенней соучастья

Души и плоти, ласк и сладострастья!

То на руке Рамина спит подружка,

То для него ее рука - подушка.

Вино смешалось, скажешь, с молоком,

Атлас, воскликнешь, к бархату влеком!

Они сплелись, перевились, как змеи.