–  Ох, мне бы пару мужичков вином энтим опоить, я б им свои чудеса показала!

Снова хохот. Васька, активно работая локтями, пробрался через собравшуюся толпу и встал напротив мужичка.

–  Неправда твоя!
– горячо начал он.
– Никто не обпивался, а чудеса всамдель были, самые настоящие!

–  Да полно!

–  Ты-то почем ведаешь, служивый?
– дернул его за рукав какой-то старик.

–  Я сам тогдась на том дворе стоял! Своими очами видел горящие буквицы, а вдругорядь слыхал глас Богоматери…

–  Эва, сказанул, - рассмеялась баба в шугае.
– А Илья-пророк на огненной колеснице не спускался ли?

Теперь уже гоготали, казалось, все винные ряды.

–  Я не прилыгаю! [34]

Толстуху вдруг отодвинул пожилой стрелец с седыми усами и умным взглядом.

–  Слышь, паря, - обратился он к Ваське, - коль ты на том дворе стоял, должон помнить Агафью, иже мамкой дитятиной была.

–  Ну, помню, вестимо.

–  Так вот она надысь самолично сказывала, мол, чудеса по указке князя Пожарского учиняла. И стражник чадов ей помогал.

–  Да как же? Не могла Агафья… То, небось, и не она была вовсе. Наговор это, батя.

–  Нет, служивый, взаправду. Она моя давнишняя знакомица, так что сумлений тут никаких.

Ошарашенный Василий кивнул и медленно побрел к саням.

–  Васьк, ты, что ль?!

–  Я, Агафья.

Бывшая мамка заполошно всплеснула руками. Глаза вспыхнули радостью, и она бочком подскочила к гостю.

–  Батюшки, чего ж ты на стуже стоишь-то? Ступай за мной, травяным настоем тебя напою.

Вскоре они уже входили в просторную поварню, где шипели и скворчали яства для готовящегося ужина. Дворня помнила бывшего Петрушиного стража и забросала его вопросами:

–  Чет тебя давно не видать, а, Васьк?

–  Все ли ладно?

–  Ты при князе Пожарском аль прогнали уже?

–  Ну, полно, полно, - махнула рукой Агафья, увлекая Василия в угол за печкой, где стоял небольшой, крепко сбитый стол.

Через пять минут перед Василием красовался дымящийся пузатый жбан, от которого шел терпкий запах трав, и большая плошка ячменных лепешек. Дела с соседским конюхом у Агафьи не сладились, и теперь она вовсю хлопотала вокруг гостя.

–  Ой, батюшки, - суетливо всплеснула руками она и умчалась.

Но вскоре вернулась, прижимая к груди нечто, завернутое в цветастую тряпку.

–  Во-от, отведай-ка, Вась, настоящий сахар. Давеча подарили. В девичьей его прячу, в своем теремке[35].

Она бережно развернула ткань и положила на стол желтоватую головку сахара.

–  Да нет, благодарствую, не жалую я сласти. Ешь сама. Давай-ка расколю.

–  Ой, а я-то как люблю, страсть!
– она разлила по кружкам зеленоватую пахучую жидкость, подвинула к Василию лепешки и уселась напротив, подперев подбородок ладонью: - Ну, давай, сказывай, где ты ноне да как?

–  При царе-батюшке я, Агаш. Вдругорядь как-нить все обскажу подробно, а теперича у меня дело до тебя. Ты почто на Пожаре сказывала, будто сама чудеса с посланником творила?

Женщина вздрогнула, щеки ее залились краской.

–  Я? Да об чем ты? И в думках не держала, - скороговоркой ответила она.

Ее вдруг живо заинтересовал беленый бок печки, она вперила в него взгляд, а потом со словами "А посластить-то!" потянулась за сахаром. Василий, наблюдая, как дрожит ее рука, лишний раз убедился, что стрелец на базаре не лгал.

–  Агафья!
– нахмурился страж.

–  Ну че ты пристал?
– пряча глаза, она отправила в рот кусочек сахара и глотнула обжигающую жидкость.
– Ох, сладко! Сам-то точно не хошь?

Но на Василия ее отвлекающие маневры не подействовали. Он наклонился к ней через стол и прошептал:

–  Слышь, баба, коли ты мне немедля все не обскажешь, я тебя к царю сволоку. А он велит тебя в Тимофеевской башне пытать, не сумлевайся!

–  Да не ведаю я нич… - начала было Агафья и вдруг замерла.

Лицо ее сморщилось, словно от боли, она схватилась за живот и тяжело задышала. Царев страж утомленно закатил глаза.

–  Ну, хватит притворствовать, все одно ответствовать придется. Слушай, Агафья, ежели… Эй, Агаф… Агафья, ты чего?

Глаза женщины закрылись, она стала заваливаться на бок, и Василий едва успел подхватить ее.

–  Чего ты?!
– ошарашено повторял он.
– Да что с тобой?

Взбудораженные криками, из-за печки выглянули челядинцы и теперь стояли, в ужасе глядя на ее зеленовато-белое лицо.