Шрифт:
"Ого!
– поразился Петр.
– Никак наш Дионисий - последователь нестяжателей!"
– Вижу, преподобного Нила Сорского чтишь, отче?
Тот с удивлением посмотрел на царя.
– Не ждал я, государь, что ты слово его в голове хранишь. Да, батюшка, обет произвольной нищеты мною даден, и богатыми вещами окружаться мне негоже.
Архимандрит тяжело закашлялся. Когда приступ прошел, он помолчал, силясь отдышаться. Петр погладил его по руке, лицо его было серьезным и торжественным.
– Обещаюсь, отче, бороться с церковным сребролюбием. Но теперича я хотел о другом посудить с тобой. Время пришло при монастырях да лаврах больницы учинять. Людев-то у нас много, да токмо каждым дорожить надобно. Ничего ценнее нет, отче, нежели жизнь человечья. И для вас, священников, это первое дело. Каждый излеченный православный - одна душа к вашей пастве. Велика ль разница, новые ль рождаются аль уже живущие спасены.
– Эк как ты сказываешь-то, государь, - он надолго задумался, а через несколько минут добавил: - А я ведь, признаться, худое об тебе думал.
– Да ведомо мне, что немногие меня понимают, - махнул рукой Петр.
– А вот ты послушай…
С полчаса он рассказывал архимандриту, что хочет сделать и чего добиться в результате. Священник краснел, бледнел, хмурился, улыбался, мысленно поражаясь неведомому доселе подходу маленького царя. Нельзя сказать, чтоб Петр его убедил, но призадуматься уж точно заставил.
И когда юный самодержец встал, чтобы попрощаться, Дионисий, приподнявшись на локте, перекрестил его:
– Бог с тобою, великий государь, и чудотворец Сергий в помощь, дабы постоял за русский народ и веру христианскую. Чую, любишь ты подданных, так будь же нам истинным отцом, крепи державу, и да пребудет с тобой благодать Господня!
***
Зимой Москва встречала вернувшегося, наконец, из польского плена митрополита Филарета. Вместе с ним прибыли боярин Василий Васильевич Голицын, думный дьяк Фрол Луговской, боярин Михаил Борисович Шеин и еще с десяток важных персон. Им устроили пышную встречу, но царский пир Петр давать не стал: он помнил, что в реальности Филарет стал патриархом, и не хотел допускать этого. Поэтому ограничились лишь торжественным въездом в город.
Не прошло и двух дней, как на патриаршем дворе, где остановился митрополит, появился Шереметев и тотчас был принят. Спустя несколько минут он уже сидел в небольшой приказной палате, использовавшейся иногда для неофициальных приемов.
Комната с белым сводчатым потолком была увешана иконами, вдоль стен стояли крытые шитьем сундуки, лари, скрыни, в углу примостился недавно привезенный из Европы резной шкаф.
Филарет восседал на высоком стуле с деревянной спинкой и ручками-подлокотниками. Это был невысокий, крепко сбитый мужчина слегка за шестьдесят, с худым усталым лицом, мудрым, проницательным взглядом и сеточкой морщин вокруг глаз. Седые, слегка волнистые волосы прикрывала круглая митрополичья шапочка, а седая же борода полностью скрывала шею. Он с легким удивлением смотрел на сидевшего на расписном ларе Шереметева, пытаясь понять, что пытается донести до него родственник.
– И мыслю я, Владыко, что тяжелые времена ждут нашу церкву. Царь ее попирает, а у нас сердца кровью обливаются.
– Господь с тобою, Федор Иваныч, - голос митрополита был мягок и богат интонациями, - он ставленник Божий, и православию дурного не учинит.
– А вот это, могет, и не так вовсе…
– Малец шестилетний глаголет по-взрослому да вершит великие дела… И со шведами, и с ляхами нас замирил… Больницы открывает, избы на странноприятельство, да и в Азове, сказывают, по его указке Заруцкий-то сидит. А не на твоем ли дворе, боярин, чудеса вкруг него учинялись? Как об таком не памятовать?
– Дык чудеса-то творить не токмо Господь могет, но и тот, кто супротив него.
– Так ты мыслишь, что…
– Да, Владыко. Малец этот - дияволово семя. Ты глянь, что деется-то! Церквам теперича возбраняется покупать да принимать в заклад земли…
– Ну, то и ране было, при царе Федоре Иваныче, просто позабылось в разрушное-то время, - махнул рукой митрополит.
– Оно конечно. Но вот царь дал добро иноземцам кирху ихнюю в слободе, где наемники живут, отстроить. Эдак латинство по всей земле нашей расползется, инда моргнуть не успеем. Видывал я пару раз, как он не по-нашему крестится, тремя пальцами. Аж дрожь пробирает… А еще слух идет, будто он церкву под себя подмять чает. Ох, и недоброе время настает, Владыко.
Филарет сидел молча, устремив задумчивый взгляд на образ Спасителя. Да-а, странные дела творятся в государстве…
– Ей-ей, царь к рукам своим все ниточки прибирает. А потом разом как дернет, и погибнет на земле русской православная вера!
Митрополит сокрушенно покачал головой.
– И что ж ты мыслишь учинить, Федор Иваныч?
– Я, Владыко, на Земском соборе, когда государя выбирали, об Мише, отроке твоем, предстательствовал, кого хошь спроси. Вот и нонича мыслю: как было б ладно его-то царем поставить. А ты б Патриархом стал, завсегда ему смог бы пособить, присоветовать чего. Уж Михайло-то никогда супротив святой веры не пойдет! Не буду лукавить, я уж и с местоблюстителем Ионой, и с иными митрополитами про се баял - все на сына твово согласные.