Он покосился на молившегося неподалеку Филимона. Рука у того была аккуратно перевязана белым полотном, разделенным на полосы. Рядом с писарем стоял высоки тощий юноша в монашеской рясе. Длинные жидкие волосы и редкая бороденка придавали его худому лицу на редкость несуразный вид. Но Петр знал: этот чернец - один из лучших русских лекарей Москвы.

После того, как поранившийся Филимон вернулся от племянника, царь подробно расспросил его о юноше. Писарь поведал немало случаев, когда Тимоха - именно так он называл родича - вытаскивал пациентов буквально с того света. С учетом того, что он лишь недавно обучился, Петр сделал вывод, что у парня природный талан к медицине. И взял его к себе одним из лекарей. Мало ли, что может приключиться, а этим дворцовым гиппократам веры мало.

Между тем служба подошла к концу. Вперед выступил Иван Воротынский и, как предписывал обычай, обратился к священнику:

–  Святой отец! Се государь наш, благослови его!

Петр опустился на колени, сложив ладошки, а священник, осенив его крестом, принялся бормотать:

–  Мир тебе, православный государь… Благословение Господа нашего…

Когда все ритуалы были закончены, царь тихо спросил его:

–  А скажи, отче, где теперича настоятель? По какому резону службу не стоял?

–  Не гневайся, великий государь, - вздохнул старец.
– Худо архимандриту, занемог. В келье лежит, подняться не могет.

Он горестно покивал и прошептал:

–  Молись за него, царь-батюшка.

–  Где он, отче? Хочу сходить к нему.

–  Ступай, государь, ступай. Я велю тебя проводить.

–  Прости, государь, что встать пред тобою не могу.

Петр был поражен видом архимандрита. Щеки ввалились, на скулах горел нездоровый румянец, а глаза лихорадочно блестели. Бледный, исхудавший, он лежал на узкой лавке, укрытый рогожей. У другой стены полутемной кельи стояли заваленный свитками стол и простой деревянный стул. На столе свеча, чернильница с пером, в углу - рукомойник и таз.

Царь, подтащив стул ближе к лавке, сел и взял священника за руку.

–  Пустое, отче, лежи. И не тревожься: чаю я, с Божьей помощью вскоре излечишься.

–  Нет, батюшка Петр Федорыч… Зело меня немочь-то скрутила. Видать, помирать вскорости…

–  Ну-ну, отчаяние лихой попутчик. Да и грешно, сам ведаешь.

–  Как ты, государь, складно сказываешь-то, аки мудрец. Слыхал я про то, да, признаться, не больно верил. А нынче вижу - и впрямь диво дивное. Истину ты, царь-батюшка, глаголешь, унынье страшный грех. Буду надежу иметь, авось Господь смилуется да поможет.

Петр тихо рассмеялся и наклонился к архимандриту.

–  Я тебе лекаря свово оставлю. Надысь нового взял, ох и хорош!

Бледное лицо настоятеля окаменело.

–  Благодарствую, государь, токмо скулапы твои мне не надобны. Бог поможет, коли воля Его на то будет.

–  Так вот же оно, вспоможение-то.

–  Не гневайся, царь-батюшка, мне теперича один Господь пособить могет, - упрямо прошептал священник.

"Ох уж эти иноки. Умирать будут, а лечиться не станут!"

И тут в памяти Петра всплыл старый анекдот про раввина. Сообразив, как можно убедить упертого монаха, он откинулся на спинку стула и неторопливо начал:

–  Расскажу я тебе, отче, одну притчу. Жил на свете схимник, иже во всем уповал на Бога. Случился как-то в тех краях потоп. Крестьяне бежать бросились да его с собою кликнули, да токмо он отказался, сказавши: "Господь управит". А воды все боле и боле. Плывет мужичок на лодке и снова кличет монаха. А тот вдругорядь - Господь спасет меня. А уж когда воды по крышу прибыло, всплыла огромная рыба да плеснула хвостом, дескать, садись. В третий раз отказался схимник - и, вестимо, утоп. А как попал на небеса да встретился со Всевышним, так и вопиет - почто, мол, ты дал мне помереть, Боже? А Господь ему ответствовал - трижды силился я спасти тебя, неразумного, и трижды ты от моего вспомоществования отказался.

Дионисий нахмурился и внимательно посмотрел на царя.

–  Понял я, об чем ты сказываешь, батюшка царь. Да только неможно такому быть, чтоб чернецу православному Господь лекарем-еретиком пособил.

–  Очувствуйся, отче! Али я сказывал про иноземцев? Наш он, наш, монах из Чудова, Тимохой кличут.

Поразмышляв с минуту, архимандрит усмехнулся.

–  А ведь и впрямь, государь, почем мне ведать, что не Господом он чрез тебя послан?

–  Ну, вот и ладно, нынче ж Тимоха и придет, - улыбнулся Петр.
– Излечишься, и все станет аки прежде, ладно да складно.

Дионисий помрачнел и закусил губу.

–  Нет, государь, не станет ладно. Лихо ноне в церкви. Священники, обеты позабыв, мамоне служат. Сребролюбцы, почитай, чуть не в каждом храме сидят. Об пастве не радеют, а лишь для мошны своей усердствуют. Глядят на служение Богу аки на ремесло требоисправления.

–  Купцы да посадские про то же на Земском соборе сказывали. А ты, значится, примениться к такому не могешь, - царь огляделся.
– То-то гляжу, у тебя тут скромно уж больно.

–  Богатство инока - Господь наш Иисус Христос, - наставительно заметил архимандрит.
– Ибо сердце вещелюбца делается жестким и чуждым всякого духовного ощущения.