Грег замялся на пороге, неловко переступив с ноги на ногу, зачем-то сунул подмышку фуражку, которую в руках держал, откашлялся в кулак.

– Ты давно не заходил, - она улыбнулась, поднялась с кресла, протянув рыжему руку. Это было очень просто: улыбаться, говорить-то, что нужно - и почти не стоило усилий. Вот бы когда помянуть с благодарностью воспитательниц пансионата.
– Я уже начала думать, забыл нас совсем.

– Тиль, - Грег снова откашлялся, косясь куда-то в сторону.
– Я пришёл... Я лично хотел сказать... Понимаешь, уже два месяца прошло...

– Понимаю, - кивнула Тильда, - присаживайся. Сейчас велю подать чай. Тебе как всегда побольше молока?

– Тиль!
– парень повысил голос, наверное, думая, что до неё не доходит.
– Два месяца прошло. Поиски прекратили.

– Я понимаю.

– Карта официально объявили погибшим.

– Я понимаю, - повторила Тильда в третий раз и опять в кресло опустилась.
– Почему ты нас не навещал, Грег? Я хотела узнать, как это произошло. Ни в штабе, ни в Корпусе ничего толком не говорят или просто дядя рассказывать не желает.

– Тиль...

– Грег, я всё осознаю, нахожусь в ясном сознании и твёрдой памяти, зря дядя волнуется. Да, Карт погиб и не вернётся. Да, мы его даже похоронить не сможем. И да, жизнь продолжается, я ещё очень молода. А теперь расскажи, что случилось. И сядь, наконец.

Рыжий глянул на неё как-то дико и снова взгляд отвёл. Подошёл к креслу, примостился неуверенно, на самый край, руки в замок сцепил, сунув их между колен. Вздохнул раз, другой.

– Были учения. Над морем. И Карт... То есть, его самолёт... В общем... Да не могу я, Тиль!

– Всё ты можешь. Восьми недель любому хватило бы, чтоб смелости набраться.

– Он добровольцем вызвался, понимаешь? Это просто ошибка! Никто раньше на таких машинах над морем не летал. Там очень сильные ветра и плотные. Очень! Порывами: то в лоб, то сбоку, а то как даст под хвост! Ну и нам предложили, мол: опытные вояки тут ни к чему, они к принципиально другим системам привыкли, здесь же новьё. Нас на такое натаскивали, а других нет. Вот и крикнули добровольцев, выбрали его. Его, понимаешь?

– Понимаю, - невесть в который раз сказала Тиль.
– И мне очень жаль, правда.

– Кого жаль? Меня?
– почти проорал Грег. Правда, спохватился, глянул на дверь испуганно и снова сгорбился на краешке кресла.
– Я-то остался, а Карт... Он до берега прилично недотянул, только обломки и...

– Не могу сказать, будто знаю, что ты чувствуешь, - слова выговаривались странно, не с трудом, а словно Тильда их со стороны слышала: говорила она, а произносил кто-то другой.
– Точнее, как раз знаю, но, конечно, не то же самое чувствую.

– Он был против, - голос Грега звучал глухо, гораздо ниже, чем обычно.
– Говорил, что это чистая афера. Что у нас налёта нет, опыта, с настоящими боевыми спиритами работать не умеем. А там инженер был, который новое крыло...
– рыжий махнул рукой, словно ненужное отгонял, - я и завёлся, вызвался. Ну тут и Карт выступил. Понятно, что его выбрали, он же лучший. Тиль, получается, это я его убил. Я остался, а он полетел. Вместо меня.

Последнее парень сказал совсем тихо, но с надрывом, съезжающим в хрип.

Тильда снова встала, отошла к окну. Оборвала лист, следом другой.

– Тиль...
– едва не шёпотом и, пожалуй, жалобно позвал Грег.

– Знаешь, когда после крушения в госпитале лежала, я услышала разговор двух сестёр. Одна говорит: «За что бедняжке это всё?» - это про меня. А вторая отвечает: «На всё воля Неба. Значит, заслужила». Я даже не уверена, может, она сказала не «заслужила», а «заслужили». Но вот эта фраза крепко засела. Мама с папой погибли, капитан... Там такой очень забавный капитан был, всё обещал дельфинов показать. В общем, все утонули, потому что я виновата, меня Небо наказало. Я потому и шарахалась от всех - от Карта, дяди, от тебя, от девочек в пансионате - казалось, заразная. А вдруг ещё кто-то умрёт, вдруг меня опять Небо накажет? Мне даже кошмары снились.

– К чему это ты?
– помолчав, спросил всё же Грег.

– Знаешь, что Карт на это сказал? «Не бери на себя больше, чем унести сумеешь. И не пытайся быть мученицей, тебе это не идёт».

– На него похоже, - хмыкнул рыжий.
– Только я всё равно виноват.

Тиль по-настоящему сжала зубы да так, что больно стало, под скулу тоненький буравчик ввернулся, в висках заломило. Но уж лучше так, чем орать: «Да мне плевать, кто виноват!» Лучше так, чем глухая пустота, неумение чувствовать хоть что-то, пусть хоть боль. Чем рёв по ночам - тоже бессмысленный, потому как слёзы текут сами по себе, а пустота остаётся пустотой.