Со злостью, с яростью, с азартом.

Взирая благородно-зло,

Одёрнув на шинелях складки,

Являлись вычищать село,

Ещё горячее от схватки.

Крестами мертвенно блестя,

Они не только пленных красных –

И пособлявших им крестьян

Расстреливали для острастки.

Арсений гордо полагал,

Что сострадают – лицемеры,

И восхищённо наблюдал

За незнакомым офицером:

Под одобрительный смешок

Расстреливая, этот воин

Был отшлифованно-жесток

И по-чиновничьи спокоен,

Потом вальяжно закурил.

Но Мушкин, усмехнувшись криво,

Почти эстрадно объявил:

«Ведут товарища комдива!

Уверен: знатный большевик».

Вдруг Вятский прошептал: «О боже…

Не может быть… – и в тот миг

Метнулся к пленному. – Серёжа!!!»

То был – «Серёжа! Боже мой!» –

Брат застрелившегося – «Ты ли!» –

Андрея Тальского – «С тобой

Не думал свидеться!» – Застыли

Конвойные: «А генерал…»

Но Вятский рявкнул: «Отойдите!»

Комдив, шатаясь, прошептал

Безжизненное: «Здравствуй, Митя…

Вот, пленный пред тобой стою…

Никчёмная судьба… Послушай,

А что Андрей?..» – «Погиб в бою…» –

«Ну, скоро встретимся, Андрюша,

И кончим наш давнишний спор…»

Вдруг Мушкин подошёл, учтиво

Сказал: «Позвольте…» – и в упор

Два раза выстрелил в комдива.

Полковник яростно взревел,

Вцепился в Мушкина, но сразу

Их растащили. Мушкин сел.

«Всю большевистскую заразу

Готов зараз перестрелять

И без приказа генерала!»

Но Вятского трясло: «Молчать!

Ведь он… Ведь он…» – «У вас немало

Друзей среди большевичков?» –

Дерзивший Мушкин огрызнулся.

Не находя от гнева слов,

С презреньем Вятский отвернулся,

Стал на колени и застыл,

Склонившись над убитым другом.

А Мушкин тихо обронил:

«Да и тебе бы по заслугам…»

И Вятский, болью оглушён,

Не слышал это замечанье.

В его сознании, как сон,

Шли чередой воспоминанья,

И братьев образы рывком

Неумолимо воскрешала

Живая память, но потом

Ослабевала, отступала…

Он будто обо всём забыл

И так сидел окаменело.

К нему никто не подходил.

Он встал, когда уже темнело,

Слегка шатаясь, прочь побрёл…

А ночью, слякотно-ненастной,

Решившись, Вятский перешёл

К повсюду отступавшим красным.

Наутро офицерам стал

Поступок Вятского известен.

«Позор! – один из них сказал. –

Какая низость и бесчестье!» –

«Предатель – лучшая мишень!

Коль встретимся – щадить не стану!» –

Кичился Мушкин, в тот же день

Произведённый в капитаны.

8

«Какая, право, ерунда:

Разделаться с большевиками!

Ещё усилье, господа!»

Но перегоновское пламя

Лизнуло спины. И тогда,

Уже бесчинствуя и грабя,

Тылы увязли навсегда

В непобедимой русской хляби.

Теперь не овладеть Москвой:

В частях нарушено снабженье.

И календарной чередой

Выстраивались пораженья.

Арсений всё переносил

С завидной стойкостью, но всё же

Осознавал: не хватит сил,

Чтоб красных смять и уничтожить;

От злости безрассудным стал

И был в бою контужен взрывом…

Его никто не подобрал

При отступленье торопливом.

Очнувшись, он не мог понять:

Где он сейчас, что с ним случилось?

Кругом темно, не разобрать…

Изба как будто… Доносилось

Откуда-то из-за стены

Назойливое бормотанье:

«Устал я, братцы, от войны…

Устал… Господне наказанье…»

Арсений осознал: «Живой».

И вдруг представил, что от смерти