— Да, не повторится, — с некоторой долей злорадства заметила Ида и, снова перейдя на тон, требующий раскаяния, сказала: — Лучше извинись перед господином герцогом, который стал его очередной жертвой.

Дюран слабо усмехнулся: её резкость одновременно и раздражала, и нравилась.

— А что с Шени? — не унимался Филипп, семеня за виконтессой Воле, которая шла широкими быстрыми шагами, стараясь идти в ногу с Эдмоном.

— Я отправила его в ад, туда, где ему самое место! Я же, кажется, предупреждала, что пристрелю это животное, если увижу без привязи? — хладнокровно и цинично заявила Ида, как будто речь шла о том, что она хочет выпить чаю. Эдмона, да и Филиппа, передернуло от холода в её голосе.

Ида же с отвращением думала о том, что теперь вся «Вилла Роз» на несколько дней погрузится в траур по какой-то собаке. Слуги похоронят его где-нибудь за домом, поставят над могилкой деревянный крест, будут проливать над ней слезы, да еще и помолятся за душу Шени. Оставалось надеяться, что они не додумаются заказать мессу за упокой его души. Даже её похороны, наверное, были бы менее торжественными, и из-за её смерти расстроились бы меньше.

***

Жюли сидела в кресле перед камином, положив ноги на пуфик и пролистывая какую-то книгу. Моник стояла у окна гостиной и безучастно разглядывала аллею. Внезапно её лицо изменилось, и без того круглые глаза округлились ещё больше.

— Боже, Жюли, Ида возвращается, — произнесла она, не отрываясь от окна.

— И что? — устало ответила старшая Воле. — По-твоему, она не должна была вернуться?

— Да не в этом дело! Ты ни за что не угадаешь, кого она с собой привела!— воскликнула Моник, оторвав наконец взгляд от окна, и, даже не дав сестре шанс угадать, воскликнула: — Дюрана!

— Не может быть, — произнесла Жюли, откидывая книгу и бросаясь к окну, путаясь в юбках. — Но… Я думала она его видеть не хочет, не то что прогуливаться с ним под ручку!

Хлопнула входная дверь, и в холле раздался голос Иды, которая отдавала какие-то указания, как обычно спокойный голос Жака и божественный голос Дюрана. Моник быстро бросилась к зеркалу, которое висело над камином, пригладила волосы и, поправляя платье, выбежала в холл, схватив под руку замешкавшуюся Жюли. Конечно, не ей было соперничать с Идой, да и вообще соперничать с собственной сестрой за внимание мужчины было низко, но разве не имеет права она хотя бы говорить с ним?

— О, господин Дюран! Какая неожиданность! Мы даже не думали… — с ходу защебетала Моник, кокетливо хлопая ресницами и улыбаясь своей самой милой улыбкой.

— Вам это не обязательно, да и, честно признаться, я тоже не думал, — с улыбкой произнес Эдмон, слегка склоняя голову в знак приветствия, и Ида усмехнулась, услышав знакомую иронию. — Если бы не ваш милый питомец, то я бы сейчас с вами не разговаривал.

— Шени? Он, что, набросился на вас? — испуганно воскликнула Моник, которая едва не упала в обморок от одной только мысли о том, что с Дюраном могло что-то случиться, и заметив наконец разорванный и окровавленный левый рукав.

— Могу заверить вас, что я в полном порядке. Но ваша сестра была очень настойчива в своём желании помочь мне. Отказаться было бы невежливо, — Эдмон, продолжая улыбаться, взглянул на Иду, и что-то в этом взгляде не понравилось Жюли. Что-то такое промелькнуло в его глазах, в его улыбке, быстро, почти неуловимо, но она успела это заметить. Что-то хищное и вместе с тем искренне заинтересованное. Будь каждое из этих чувств выражено сильнее, Жюли, возможно, могла бы назвать это смесью ненависти и любви, но здесь было что-то другое. Ида, к счастью, не увидела этот обращенный к ней взгляд, так как её мысли были заняты куда более важной проблемой: нужно было немедленно избавиться от общества сестёр.

***

Распахнув тяжелые бархатные портьеры, которые висели на окнах кабинета, Ида оглядела озаренную неярким зимним солнцем комнату, в которой, как всегда, царил идеальный порядок.

— Вы уверены, что не стоит позвать врача? — настороженно спросил Дюран, тоже оглядывая кабинет и останавливая свой взгляд на портрете молодой женщины, который висел в проеме между окнами.

— Вы не первый, на кого бросился Шени, — негромко ответила Ида, указывая гостю на кресло возле камина. — Давайте, я посмотрю, что с вашей рукой.

Эдмон осторожно закатал рукав рубашки, насквозь пропитанный кровью, и, слабо улыбнувшись, спросил:

— Надеюсь, вы не падаете в обморок при виде крови, как все женщины.

— Мне не положено быть такой, как все женщины, — уклончиво ответила средняя виконтесса Воле, протирая руку своего «пациента» мокрым полотенцем, которое мгновенно стало кроваво-красным. Эдмон еле заметно поморщился и, чтобы не думать о не сильной, но неприятной боли, спросил:

— Почему же?

— Если я буду такой же, как большинство женщин, то очень скоро окажусь на улице, — девушка медленно прополоскала полотенце в глубокой миске, вода в которой тоже окрасилась в цвет крови. Ещё раз промокнув глубокие царапины на руке Эдмона, она задумчиво добавила:

— У них, как правило, есть человек, который думает за них. У меня же не просто нет такого человека, мне самой пришлось им стать для некоторых людей.

— Сомневаюсь, что вас так воспитали с самого начала, — снова поморщился Эдмон и, подняв глаза, в упор посмотрел на Иду.

— Вы тоже считаете, что женщина должна быть украшением, а не человеком? — брови средней виконтессы дёрнулись, и её лицо приобрело выражение некоторого гневного презрения. — Почему вам, мужчинам, настолько нравится чувствовать свое превосходство над глупыми и легкомысленными женщинами, что вы стараетесь сделать такими всех? Это ведь все равно, что утверждаться за счёт ребенка. Одинаково унизительно, на мой взгляд.