Клод редко носил черное. Он не любил мрачную торжественность этого цвета, который не шел к его характеру так, как к характеру герцога Дюрана. Поэтому взглянув на свое отражение, он не сразу узнал себя в молодом человеке, облаченном в траурный костюм. Клод, впрочем, знал, что выглядел не лучшим образом, так как за последние дни он спал всего несколько часов. Уснуть в этом доме он так и не смог, как ни пытался. Не позволял и суеверный страх, и мысли, которые неизменно стремились к убийству брата, как только Лезьё давал им волю.

Минувшей ночью Клод разобрал немногочисленные бумаги Жерома, надеясь найти хоть что-то, что могло бы указать на виновную в его смерти, но в бумагах брата не было никаких женщин, кроме тех с которыми они были связаны родством. Оставалось надеяться, что Эдмону с его сомнительными, но полезными связями, повезет больше. Клод, впрочем, не знал, что он собирался делать, когда личность этой женщины станет известна. Он попеременно чувствовал себя и способным и неспособным взглянуть на неё. О том, чтобы заготовить речь, которую следовало бы перед ней произнести не могло быть и речи, потому что Клод не знал, что хотел бы сказать ей. Он уже начинал думать о том, что все стоит оставить как есть, просто похоронить вместе с Жеромом все произошедшее и все его тайны. Все это было столь внезапно раскрыто, что иногда Лезьё думал, что на самом деле это порождение его внезапно помутившегося разума.

В глубине души Клод боялся узнать о брате то, к чему не был готов, так как прекрасно знал, что потянув за край одной тайны, он рисковал вытащить весь клубок. Репутация их семьи и без того не была безупречной и становиться участником очередного скандала Клоду не хотелось.

Вилье-сен-Дени встретил Клода Лезьё тихим шепотом и взглядами, направленными в землю. Никто из соседей отчего-то не осмеливался взглянуть ему в лицо, но каждый встречный провожал взглядом, словно на время траура он был выброшен из жизни общества, потому что оно не желало сочувствовать ему в его горе. Клод, впрочем, мало уступал этой атмосфере трагичности, идя по главной улице так, словно в её конце его ждал эшафот, а не похоронная контора. Зная большинство своих соседей, он надеялся, что никто с ним даже не заговорит, ограничиваясь лишь негромкими приветствиями, и был рад, что никто не пытался проявить к нему сочувствие и участие. Только лишь Элен Шенье весьма осторожно и с пониманием осведомилась о том, как он чувствует себя. Клод ни в коей мере не желал показаться грубым или невежливым, особенно женщине, которая желала поддержать единственного потому, что сама ещё была в трауре по убитому брату, но сходство ситуаций заставило его невольно оттолкнуть предложенное сочувствие, потому что боялся случайным словом или жестом выдать страшную тайну, которая давила на него. Мадам Шенье, впрочем, кажется, отнеслась с пониманием и к этому, не став навязывать свое общество и утешение.

Почти миновав главную улицу, Клод уже, было, вздохнул с облегчением от того, что ему удалось проделать весь путь не став жертвой любопытства соседей, но, внезапно, услышал голос, который слышать желал меньше всего.

— Господин Лезьё! — к нему, подбирая юбки, устремилась мадам Бонн, причем с такой поспешностью, словно Клод мог в любой момент сорваться с места. Но Клод остался стоять, сжимая в пальцах трость, как и предписывали ему приличия, желая женщине провалиться сквозь землю.

— Мадам Бонн, — довольно холодно ответил он на эмоциональное приветствие женщины, даже не приподняв цилиндр. Мадам Бонн была последней среди тех, кого он желал бы сейчас видеть.

— Это всё так ужасно, — с ходу воздохнула мадам Бонн и снова заговорила скороговоркой, как делала всегда, когда торопилась приблизиться к интересовавшей её вещи. — Столько смертей в одном месте и за каких-то полгода!

— Такова жизнь, — с философским смирением изрек Клод, слегка пожимая плечами. Пожалуй, это было его единственной защитой в этот момент.

— Ваш брат покинул нас в самом начале жизни, а вы можете сказать лишь то, что она такова? — почти с негодованием воскликнула мадам Бонн, хмурясь и едва не топая ногами.

— Если вы можете сказать что-то ещё, то скажите, — всё так же без эмоционально ответил Клод, делая неширокий приглашающий жест.

— Как вы можете столь спокойно относиться к этому? — продолжала мадам Бонн, делая вид, что не заметила его обращения. Клод невесело усмехнулся, отворачиваясь в сторону. Он не был спокоен, но дал самому себе слова, что об этом никто не узнает. Сейчас он даже был благодарен за свою репутацию несерьезного и ветреного молодого человека, которая позволяла прикрыть его нежелание отвечать более обстоятельно. Пусть думают, что ему все равно, и он переживает это куда легче, чем на самом деле.

— Скажите честно, господин Лезьё, вы знали о том, что ваш брат может умереть? — спросила мадам Бонн, внезапно понижая голос в попытке создать иллюзию доверительной беседы.

— Прошу прощения? — переспросил Клод. — Я, разумеется, имею представление о том, как устроен мир и…

— Ах, я вовсе не об этом, господин Лезьё! — воскликнула мадам Бонн, закатывая глаза, и тут же снова перешла на неестественный шепот. — Видите ли, некоторые, с вашего позволения я не буду говорить, кто, считают, что ваш брат покончил с собой, или, что ещё хуже, убит!

Клод замер, не в силах пошевелиться. Стоявшая перед ним женщина требовала, что бы он опроверг правду. Это было почти так же ужасно, как и подтвердить её. Он многое бы отдал за то, чтобы узнать, кто был автором этого предположения, и что послужило для него почвой, но мадам Бонн ни за что бы не призналась, кто был этим человеком.

— Нет, — с трудом проговорил он, качая головой и стараясь отогнать навязчивое видение убийства брата, — это более, чем естественная смерть.

Возможно, это могло быть правдой, учитывая пристрастия его брата. По крайней мере, Клод успокаивал себя этим. Во всяком случае, он не мог ответить ничего другого без опасения сделать столь неприглядную правду достоянием общественности и их семья и в самом деле вместилище всего дурного. Но мадам Бонн, которая отчаянно желала поведать марнскому обществу узнанные ею подробности, не была удовлетворена таким ответом.