Впрочем, Жозефина остерегалась даже самой себе говорить о том, что Клод Лезьё становится ей небезразличен. В конце концов, она не могла в одночасье отринуть мир, в котором она выросла и понимание того, что Лезьё в силу своей бедности совершенно не подходящая для неё партия мешало ей осознать собственные чувства. Для неё, аристократки по рождению, круг тех, в кого можно было влюбиться, был очерчен очень четко, а Клод находился далеко за его пределами, в то время как герцог Дюран занимал самый его центр. Несмотря на наивность, Жозефина четко осознавала, что однажды её мать выберет ей подходящего жениха и никогда, даже если внезапно грянет конец света, им не станет Клод. Временами мадемуазель Лондор становилось неимоверно жаль Лезьё, который так же должен был понимать всю несбыточность своих надежд, но все же продолжал кидаться на шипы. Теперь же, когда судьба нанесла ему ещё один удар смертью брата, Жозефина чувствовала непреодолимое желание поддержать его и попытаться, наконец, убедить его в своем расположении.

Но Клоду Лезьё, Жозефина не знала, но чувствовала, сожаление из вежливости будет глубоко отвратительно. Она припоминала, что однажды слышала, как он сказал, что предпочитает правду там, где она возможна и там, где ей должно быть. Поэтому обычные слова утешения, за милю разившие фальшью, только оскорбили бы его.

Жозефина, помнившая собственное отчаянье, справедливо полагала, что для того, чтобы успокоить растревоженные чувства нужно было больше, чем общие, ничего не значащие фразы. А в том, что Клод нуждается в утешении, она не сомневалась, так как человек такой поразительной искренности, каким был Клод, просто не мог пережить смерть брата как-то иначе. Разумеется, для утешений у него была виконтесса Воле и герцог Дюран, которые знали его куда лучше, но Жозефина, отчаянно желавшая исправить все те ошибки, которые наделала собственной грубостью, считала, что сейчас она должна, во что бы то ни стало, оказать Клоду поддержку, потому что если она не сделает этого, то он будет иметь полное право не верить в её искренность в будущем. Зачем она хотела ещё больше разжечь чувство, которое не могло иметь никакого будущего, и в котором она боялась признаться даже самой себе, Жозефина не знала.

Маркиза де Лондор, впрочем, со смехом отвергла осторожное предположение дочери навестить брата покойного, сказав, что для Клода Лезьё достаточно и письма с соболезнованиями, которое она уже написала и отправила. После этих слов Жозефина поняла, что свой визит ей придется оставить в тайне, если она не желает вызвать неудовольствие матери. Поэтому, сказав после завтрака, что она желает отправиться верхом к Марне, юная маркиза Лондор пустила рысью свою прекрасную гнедую кобылу к дому, где жил, теперь уже в одиночестве, Клод Лезьё. Была определенная ирония в том, что решив наладить свои отношения с человеком, которые ненавидел ложь, ей пришлось прибегнуть ко лжи.

Впрочем, солгала она не так тяжело, как могла бы: дом семьи Лезьё, как и многие другие дома в округе, стоял на берегу Марны. Бывать здесь раньше Жозефине приходилось лишь однажды, при схожих обстоятельствах. Тогда их встречали два одетых во все черное блондина, один из которых поддерживал другого, который, казалось, готов был разрыдаться. Со дня смерти мадам Лезьё дом почти не изменился, но предыдущий визит мало сохранился в памяти Жозефины, и сейчас поместье Лезьё показалось ей заброшенным и обветшалым. Даже жить в этих стенах должно было быть тяжело, не то что переживать в одиночестве смерть самого близкого человека.

Остановив лошадь и спешившись, Жозефина подошла к парадной двери и замерла, прислушиваясь. Больше всего она боялась того, что ей случится встретить здесь Иду де Воле-Берг или герцога Дюрана, и в их присутствии Клод не поверит ни одному её слову. Когда-нибудь ей придется примириться и с ними, но это будет, несомненно, куда труднее, так как Ида её ненавидела, а Дюран насмехался. Где-то в глубине сознания звучал тихий голос, который говорил мадемуазель Лондор, что она сама виновата в подобном отношении, но девушка старательно заглушала его, так как гордость не позволяла признавать за собой такое количество промахов, особенно в отношении людей, которые ещё не стали ей близки.

Внутри стояла гробовая тишина и Жозефина, наконец, отважилась взяться за дверной молоток, ударить несколько раз и замереть в ожидании. Если Клод и в самом деле ценит искренность так, как говорит, что он сумеет почувствовать её, не смотря ни на чьи слова.

Дверь бесшумно открылась, и взору юной маркизы Лондор предстал Клод Лезьё. Он был бледен, под глазами пролегли темные тени — видимо, он не спал несколько дней. Сюртука на нем не было, но он был в жилете и кое-как завязанном галстуке. Весь его вид говорил о том, что он устал и измучен. Казалось, он даже похудел и согнулся, по крайней мере, его плечи совершенно точно были направлены вниз.

— Я видел, как вы приехали. Всё думал, хватит ли вам смелости постучать или просто развернетесь и уедете обратно, — проговорил он тихим, хриплым голосом и Жозефина с ужасом поняла, что к нему никто не приезжал. Всё это время он был один.

— Я прочел ваше письмо с соболезнованиями, — продолжил он, отступая назад и открывая дверь шире, так, что Жозефине не оставалось ничего другого, кроме как войти. — Очень проникновенно.

— Вы прочли? — зачем-то переспросила мадемуазель Лондор, оглядывая темный холл. В доме стояла почти звенящая, давящая и угнетающая тишина, такая, какая стоит в доме только тогда, когда в нем есть покойник.

— Да, — кивнул Клод, направляясь в гостиную. — Я прочел все, какие пришли сегодня. Но потом Ида безжалостно сожгла всю пачку. Впрочем, растопка камина — это единственное, на что эти письма годились.

За то, что судьба избавила её в этот раз от встречи с виконтессой Воле, Жозефина была очень благодарна.

— Я посчитала, что должна… — начала, было, Жозефина, но осеклась, когда Клод обернулся на неё и смерил тяжелым, почти мрачным, взглядом. Это был он, совершенно точно он, но смерть брата как будто обратила его в камень. В его жестах и чертах не осталось ничего от той мягкой обходительности и той веселости, какие привыкла видеть Жозефина. Словно все то, что когда-то было присуще его брату теперь перешло ему.