В доме было тихо. Из слуг в доме по-прежнему находился лишь управляющий, который, однако, скрывался где-то в недрах дома, стараясь не показываться лишний раз, создавая иллюзию своего отсутствия. В гостиной, где Клод принял своего друга, царил давящий, угнетающий полумрак и ужасная духота. При первом же взгляде на Клода, Эдмон понял, что дело обстояло более чем скверно. По осунувшемуся виду Лезьё и одежде, было понятно, что он не то что не ложился, но и даже не пытался уснуть. Скорее всего, он всю ночь, уже в который раз, просидел в этом кресле, тяжело уронив голову на руку, потому что даже приход Эдмона не вывел его из этого оцепенения. Несколько минут они оба молчали, пока Клод, наконец, не нарушил эту мертвую тишину, негромко проговорив:

— Мы должны найти её сами. Никакой полиции и прочей ереси.

Эдмон не сразу понял, что его друг продолжает неоконченный разговор, который они вели в этой же гостиной не далее, как вчера. Чувствуя, что его собственные поиски ведут в тупик, он настойчиво советовал Клоду все же прибегнуть к помощи полиции, но так, чтобы это осталось в тайне. Клод, уже официально объявивший о смерти брата, не рисковал ничем, но мог добиться своей цели и найти виновную в убийстве Жерома. Но Клод не сказал ничего внятного, и Эдмон был вынужден покинуть его, так и не добившись вразумительного ответа. Видимо, время в сознании Клода смешалось настолько, что он полагал, что начатый разговор не был окончен.

— Я теперь слишком хорошо знаю, как совершается правосудие, — горько усмехнулся Лезьё и, подняв с пола стоявшую возле кресла бутылку, сделал большой глоток.

— Вино не выход, Клод, и даже не успокоительное, — качнул головой Дюран.

— Это говоришь мне ты? — снова усмехнулся Клод. Он не был пьян, скорее просто разбит и измучен, и пил просто оттого, что в подобных случаях полагалось пить. Это придавало всей картине еще более жалкий вид.

— Я говорю, потому что прекрасно знаю, что это не приносит облегчения, — Эдмон шагнул вперед и уверенным движением забрал у друга бутылку. Тот, впрочем, не возражал. — Тем более, что сейчас ты должен выглядеть в своей скорби благородно.

— Мне страшно, Эдмон, — Клод откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, потирая переносицу. — Я боюсь уснуть в этом доме, а тем более в соседней комнате. Я не знаю, чего я боюсь, но мне почти панически страшно. Я не могу относиться к смерти так, как ты.

— Как бы ты к ней не относился, ты не можешь отрицать того, что она неизбежна и порой весьма внезапна.

— А знаешь, что самое великолепное? — прошептал Клод, всё ещё не открывая глаз, словно не слыша обращенных к нему слов. — Если обычно все приезжают и пытаются вызвать слезы своим неуместным фарсом, то сейчас никто даже не пытается сделать вид, что соболезнует мне. Единственное утешение, которое я, по их мнению заслуживаю — это письма.

Проговорив последние слова, Клод широким жестом указал на кофейный столик, который был завален вскрытыми конвертами и исписанными листами бумаги. Эдмон окликнул взглядом эти проявления хорошего тона и тяжело вздохнул. Ни выгоды, ни связей Клод не имел, а значит, не заслуживал и сожалений, хотя нуждался в них более чем кто-либо.

Раздался нетерпеливый стук дверного молотка и торопливые шаги управляющего, который спешил к двери.

— Твоя кузина будет не в восторге от того, что увидит тебя в подобном состоянии, — быстро проговорил Эдмон.

— Мне все равно, Эдмон. Теперь уже все равно. Какая разница, если вся моя жизнь покатилась к черту в один момент? — Клод устало махнул рукой. — Все, во что я верил, в одночасье пошло прахом. Я верил в нашу семейную добродетельность, верил, что она есть, не взирая на все слухи и сплетни, и что я получил в ответ на свою веру?

— Тем не правильнее утратить эту веру сейчас.

— Ты говорил это себе, когда перестал верить в человеческую искренность? В Бога? В справедливость? — прищурился Клод и, переведя взгляд на дверь, в которой появилась Ида, подчеркнуто радостно поприветствовал её: — С добрым утром, милейшая кузина. Ты как нельзя вовремя для того, чтобы разделить с нами скорбь общества.

Ида замерла на пороге, тревожно переводя взгляд с одного на другого. Видимо, вид Клода, оставлявший желать лучшего, и стоявший рядом, с открытой бутылкой вина в руках, герцог Дюран совершенно не успокоили её, так как она скрестила руки на груди и, обращаясь к Эдмону, спросила:

— Он уже пьян?

— Я пришел немногим раньше вас, виконтесса, и потому спешу вас заверить, что я к этому не причастен, — пожал плечами герцог, — но, судя по всему, он читал присланные ему письма. За этим занятием не трудно напиться, поверьте мне. Особенно, если не спать несколько ночей. От этих писем никогда не бывает ничего хорошего. И, кстати, доброе утро, госпожа виконтесса.

— Доброе утро, господин герцог. Охотно верю, — кивнула Ида. — Нужно сжечь их немедленно.

— Там есть поистине трогательные моменты, дорогая кузина, — отозвался Клод. — Даже я не сказал бы лучше.

— Господин герцог, будьте добры, разведите камин, если можете, конечно, — решительно заявила виконтесса Воле, собирая письма с кофейного столика в одну пачку, и не обращая внимания на брата. Эдмон криво усмехнулся в ответ и направился к камину, в котором тлели угли.

— Нет, право, я и сам мог бы с этим справиться, — почти оскорблено проговорил Клод. — Кроме того просто сжечь их совершенно не вежливо.