Клод остановился у двери, понимая, что он всё ещё не в силах войти туда. Только осознание того, что сейчас, перед этими людьми, он не может проявить подобную слабость, и того, что рано или поздно ему все же придется вновь переступить порог этой комнаты, заставили его все же взяться за ручку и решительно, так же, как и двумя часами ранее, распахнуть дверь настежь, стараясь, правда, не глядеть в сторону кровати. Ида сделала, было, шаг вперед, но Дюран осторожно, почти незаметно, но крепко удержал её за локоть, и негромко проговорил:

— Госпожа виконтесса, может быть, вам стоит пока остаться здесь?

— Нет. Я должна видеть. Не держите меня, прошу вас, — ответила она, выдергивая руку из пальцев герцога, и шагнула к распахнутой двери, на всякий случай, опершись рукой на косяк. Клод тоже попытался поддержать её, но она отдернула руку так, словно он обжег её, и окинула взглядом комнату, проходя внутрь. Замерев посередине комнаты, она молча смотрела на мертвое тело на кровати. На её лице не дрогнул ни один нерв, только в глазах можно было увидеть отражение того, что происходило в этот миг в её душе и мыслях. Она не представляла, что должен был почувствовать Клод, когда увидел это. А ведь он, распахнув дверь утром, даже не думал о том, что его ожидает за ней подобное зрелище. В том, что она видела, не было ничего ужасного, не было бросающейся в глаза жестокости, но от этого не становилось лучше. Напротив, во всем этом было даже что-то отталкивающее, неприличное, слишком интимное.

— Какая некрасивая смерть, — прошептала она и, отвернувшись, закрыла рукой лицо. С этими словами не мог не согласиться даже Клод, который осторожно взял сестру за руку, надеясь, что этот жест в большей степени успокоит его самого.

— Что ж, раз среди присутствующих нет впечатлительных девиц, начнем, — как можно холоднее проговорил Эдмон, заходя в комнату и оглядывая её острым взглядом, который, казалось, подмечал все детали. Камин потух уже давно, судя по всему ещё вечером. Свечи в подсвечниках не потушили, и они совершенно оплавились, и воск, капавший с них, застыл белыми ровными подтеками.

— Здесь ничего не трогали, — проговорил Клод, продолжая держать руку на плече Иды, словно она была спасительной соломинкой, которая давала ему уверенность и спокойствие. — Все, как было, когда я вошел сюда утром. До меня и после меня сюда никто не заходил.

Эдмон зачем-то кивнул и перевел взгляд на кровать. Он прекрасно понимал, что Клод сам не в силах это сделать и поэтому придется ему, но не осуждал друга за эту слабость. Наверное, это было естественное состояние для человека в его положении.

Подойдя к кровати, Дюран молча взглянул в застывшие лицо покойника. В мыслях он избегал называть его по имени, потому имя принадлежало вполне живому человеку, которого он хорошо знал, у которой имел свои привычки, мечты, слабости, а это тело уже не было им. Но герцог Дюран все же медлил. Он не мог протянуть руку и прикоснуться, хотя прекрасно знал, что почувствует под пальцами похолодевшую кожу. Одно дело было прикоснуться к человеку умершему собственной смертью, или к тому, которого ты собственноручно убил, и совсем другое прикоснуться к тому, кто стал жертвой чужого преступления. Да, смерть была для него так де естественна, как и жизнь, и он воспринимал её без суеверного страха и даже без полагающейся скорби, но вся неприглядность именно этой смерти заставляла медлить. Кроме того, он даже не знал, что собирался делать и что искать, а сзади стояли всё ещё державшиеся друг за друга Клод и Ида, ожидавшие от него ответов.

Поборов, наконец, приступ внезапного оцепенения, герцог Дюран наклонился и осторожно, двумя пальцами, отодвинул в сторону помятый воротничок рубашки. Поскольку он не видел вокруг следов крови, а на лице у Жерома не было кровоподтеков, которые неизбежно выделялись бы на мертвенно бледной коже темными пятнами, оставалось лишь два способа убийства. Как только он сделал это движение, с Клода спало его отрешенное спокойствие и он, тяжело вздохнув, прошелся взад вперед по комнате, стараясь не смотреть на друга, который с молчаливым и хладнокровным спокойствием рассматривал его брата, выполняя возложенную на него миссию. Ида же, напротив, не отрывала от него глаз, пристально следя за каждым движением, так же, как следила за каждым движение тогда, когда он с таким же невозмутимым лицом копал могилу для собственной жертвы.

На шее Жерома и в самом деле оказались темные отметины, красноречиво говорившие о том, что именно послужило причиной его смерти. Дюран невольно поморщился. Что ж, подозрения Клода оказались верными, интуиция никогда не подводила Лезьё, но сказать ему об этом было куда труднее, чем осознать самому.

— Асфиксия. Его задушили, — коротко сказал Дюран, решив, что это, пожалуй, самый лучший способ сказать о том, что он обнаружил. Виконтесса Воле непроизвольно прижала руку к горлу, чувствуя, как ей самой не хватает воздуха, а Клод в очередной раз тяжело вздохнул.

— Руками, судя по всему, — продолжил Эдмон, внимательно разглядывая следы на шее Жерома. — И, насколько позволяют судить мои познания, умер он около полуночи.

— Мой брат был не беспомощным ребенком! — воскликнул Клод, продолжая ходить взад вперед по комнате. — Он не позволил бы себя просто так задушить!

— Рука, — вдруг сдавленно прошептала Ида, продолжая держаться за горло.

— Что? — переспросил Эдмон, резко оборачиваясь на нее. Клод застыл в середине комнаты, переводя взгляд с сестры на друга.