— Рука, — уже увереннее повторила средняя виконтесса Воле и кивнула на безжизненно свисавшую с постели руку. Эдмон осторожно приподнял руку Жерома за похолодевшие пальцы. Тонкой линией по запястью шел след от крепко стянутой веревки. Рядом, на полу, соскользнув с кровати, лежала полоска шелковой ткани, оказавшаяся при ближайшем рассмотрении галстуком, которым, видимо, и были связаны руки Жерома.

— Он был связан. Собственным галстуком, — глухо проговорил Эдмон, и, уже не заботясь ни о каких формальностях и моральных сторонах вопроса, быстро выхватил из-под одеяла вторую руку, на запястье которой красовалась такая же тонкая отметина. На несколько мгновений он замер, держа эти безжизненные руки, а затем стал оглядывать комнату с таким пристальным вниманием, что это заставило Клода быстро сказать:

— Ничего не украдено.

— Он пришел не затем, чтобы украсть что-то, — медленно качнул головой Дюран, продолжая пристально оглядывать комнату в поисках того, что указало бы ему на то, что убийца явился сюда с вполне дружеским визитом, или же с намерением убить, но был встречен, как друг. Клод и Ида тоже, с не меньшим вниманием, оглядели комнату.

— Твой брат сам его пустил, — сказал, наконец, Эдмон, подходя к столику возле дивана, на котором стояла оставленная чашка.

— Он его ждал… — вдруг проговорила пораженная Ида. Клод посмотрел на чашку и затем, словно догадавшись о чем-то, медленно перевел взгляд на каминную полку. Эдмон и Ида последовали его примеру. Все трое подумали об одном и том же, но никто не решался высказать предположение вслух.

— Если из этой чашки пил мой брат, то кто пил из той, что стоит на каминной полке? — озвучил, наконец, Клод повисшую в воздухе догадку, указывая на обнаружившуюся улику.

— Принимая во внимание предполагаемое время смерти… Дорогой мой друг, известно ли тебе, кого принимают в спальнях по ночам? — как бы, между прочим, осведомился Эдмон, опираясь на спинку дивана.

— Любовниц… — глухим шёпотом произнес Клод, падая на диван и роняя голову на руку.

— Насколько хорошо ты знал брата? — продолжил расспросы Эдмон.

— Как выяснилось — не знал вовсе, — Клод продолжал отстранённо смотреть в пространство. Ида медленно развернулась и вышла из комнаты, опустив голову и глядя прямо перед собой, и, остановившись в коридоре, внезапно рассмеялась нервным, почти истерическим смехом, который вырывался у неё всякий раз, когда заканчивались силы и она больше не могла спокойно переживать то, что видела и слышала.

— Никогда бы не подумала, что Жером способен на такое! Святые угодники, я бы полжизни отдала, чтобы увидеть её! Подумать только! — воскликнула она, всплеснув руками, так же внезапно обрывая свой смех, и, помолчав несколько мгновений, продолжила уже совершенно спокойно: — Прошу прощения.

Разумеется, ни у кого и в мыслях не было обвинять её за этот короткий приступ, потому что и Клод, и Эдмон чувствовали себя не намного лучше. Клод опустил голову на руки и несколько мгновений смотрел в пол, словно собираясь с мыслями. Дюран продолжал стоять, опершись обеими руками на спинку дивана. Он бы и сам никогда не подумал, но все указывало на это.

— Если у моего брата и в самом деле была любовница, — наконец проговорил он и Эдмон с сочувствием отметил, что каждое слово дается ему с трудом, — то он наверняка упоминал о ней где-то в своих бумагах. Я разберу его бумаги, мне все равно придется это сделать.

— Почему вы не думаете о том, что действительно важно? — внезапно проговорила Ида, переводя взгляд с брата на Эдмона и обратно, словно требуя у них объяснений. — Нельзя задушить человека случайно. Для этого нужны и намерение, и физическая сила.

— Человек в гневе способен на многое, — задумчиво изрек Дюран, неопределенно взмахнув рукой.

— Я сомневаюсь, что даже разгневанная женщина могла связать мужчину против воли, используя для этого его же галстук, — упрямо тряхнула головой виконтесса Воле, устремив на герцога потемневший пронзительный взгляд. Эдмон тяжело вздохнул. То, что он собирался сказать, не предназначалось ни для ушей убитого горем брата покойного, ни для женщины, какой бы понимающей и не впечатлительной она ни была. Когда-то, когда он оказался в самом центре омута разгульной, развратной жизни, он интересовался этим. Интерес, правда, быстро перерос в отвращение и жалость к тем, кому нравилось подобное, но он помнил достаточно, чтобы понять, в чем было дело. Несколько мгновений Дюран молчал, словно собираясь с мыслями и подбирая слова, для того, что собирался сказать, а затем, бросив быстрый взгляд на мертвое тело Жерома, проговорил:

— Боль — это единственное, что мы чувствуем на самом деле. Вы, так часто слыша это от него, когда-нибудь задумывались о том, что эти слова значат?

— Это какое-то учение? — предположил Клод, который готов был услышать уже почти что угодно и что угодно принять, как истину. — Жером был масоном? Это добровольное жертвоприношение?

Герцог Дюран мрачно усмехнулся и покачал головой.

— Лучше бы было жертвоприношением, — вздохнул он. — Но да, для твоего брата это было чем-то вроде учения. Я бы даже сказал, что одной этой фразой можно охарактеризовать всю философию его жизни. Для него ощущение боли, физической боли, было почти смыслом жизни. И смыслом любви тоже. И духовной любви и, что важнее, физической.

Несколько мгновений Клод пристально смотрел на Эдмона, затем усмехнулся, зачем-то оглядев комнату, и хриплым, прерывающимся голосом произнес:

— Я даже не хочу слышать, откуда об этом знаешь ты.

— Как это отвратительно, — прошептала Ида, медленно подходя к дивану и так же медленно опускаясь на сиденье рядом с братом. Это было единственное, что она могла сейчас сказать. Эдмон боялся даже предположить, к чему в большей степени относились эти слова: к его познаниям о столь странном проявлении любви, к явлению, как таковому или же к явлению, как к причине смерти Жерома, но все же не мог не согласиться. Ему довелось видеть много грязи и пошлости в жизни, но никогда не доводилось видеть того, как человек, к которому он склонен был относится с симпатией умирал столь неприглядно и некрасиво. Пожалуй, все эти обстоятельства смерти затмевали все-то хорошее, что Эдмон знал про Жерома: его тайная жизнь слишком разительно отличалась от той жизни, которую все привыкли видеть. Он был уверен, что нечто подобное сейчас переживает и Ида. О том, что теперь должен чувствовать Клод, который всю сознательную жизнь прожил с мыслью, что знает своего брата лучше, чем кто бы то ни было, он даже не хотел думать. Весь вид мгновенно осунувшегося, сжавшегося и угнетенного собственными мыслями Клода говорил о том, что он потрясен и потрясен настолько, что вряд ли когда-нибудь оправится от этого совершенно.