— Лишние деньги никогда не помешают, — многозначительно поднял бровь Лезьё и добавил, — Ида, мы с братом, точнее я, от нашего имени, хотели поблагодарить тебя. Мы знаем, что у тебя проблемы с деньгами и то, что ты сняла на сезон эту ложу, наверное, сказалось на…

— Клод! — Ида предостерегающе взмахнула веером. — Вы столько мне помогали, что можете считать это оплатой моего долга. И я хочу, что бы ты запомнил, дорогой кузен, если я делаю что-то — значит, я могу себе это позволить. Наши дяди весьма щедры ко мне, и я не вижу ничего плохого в том, что бы этой щедростью воспользоваться.

Глядя в её честные, голубые глаза даже самый искушенный человек не заподозрил бы лжи, главный закон которой заключался в том, что необходимо было верить в правдивость своих слов.

***

Зрители рассаживались по местам — пришло время долгожданных заездов. Средняя виконтесса Воле изящно обмахнулась веером и гордо оглядела окружающее её пространство. Она знала, что была красивее всех собравшихся дам, не смотря на простоту своего платья и вычурность их нарядов. Ведь это платье было сшито под её зорким наблюдением и в соответствии с её вкусами, а вкус у Иды, как говорили многие, был безупречен. Платья и шляпки остальных женщин напоминали Иде разноцветные лоскуты, которые свалили в одном месте и перемешали. Мельком взглянув на Моник, она не смогла удержаться от улыбки: младшая Воле держалась невероятно серьезно. Тонкая фигурка, прямая как палка, неподвижно застыла и, казалось, превратилась в камень. Рядом весело болтали Клод и Жером, обсуждая претендентов на главный приз. Правда, от Иды не укрылось, как часто глаза Клода скользили мимо брата к ложе, в которой расположилась юная маркиза Лондор с матерью.

Жозефина казалось, не замечала никого вокруг, помахивая широким шелковым веером с тончайшей золотой вышивкой. Но если её взгляд случайно натыкался на Клода, он становился ещё более каменным и равнодушным. Ида даже не хотела предполагать, как её брат, не отличавшийся решительностью, мог так спокойно выносить этот взгляд. Да она и не хотела предполагать. Она желала лишь своими собственными руками вырвать сердце у этой спесивой девицы, чтобы сполна отомстить за все те страдания, что она причиняла Жюли и Клоду.

— В каком он заезде? — прошептала Моник, сжимая руку сестры и напряженно глядя на арену ипподрома.

— Кто? — переспросила Ида, хотя прекрасно понимала, о ком идёт речь.

— Герцог Дюран.

— В третьем, кажется, — безразлично пожала плечами виконтесса Воле.

— Ты слышала, — Клод неожиданно повернулся к Иде, как будто вспомнил что-то очень важное, — что эти скачки посетит император Наполеон и императрица Евгения?

— Не может быть! — выдохнула Моник в то время, как Ида замерла в оцепенении. Клод только молча кивнул.

— Хоть раз в жизни мы сможем наяву увидеть человека, который управляет нашей страной, — с какой-то непонятной усмешкой произнес Жером.

— Ты кстати знала, что Дюран знаком с ним? — спросил Клод, снова обращаясь к Иде и, несколько мечтательно, глядя в даль, — Подумать только! Быть знакомым с самим императором.

— Не может быть! — снова воскликнула Моник и среднюю виконтессу Воле начало раздражать её наглое вмешательство в разговор и простодушное удивление.

— Ничего удивительного, — раздраженно ответила она. — Он же член герцогской фамилии. Они даже, кажется, в очень дальнем и весьма сомнительном родстве.

— До чего же ты его ненавидишь! — непроизвольно вырвалось у Клода.

— А за что мне его любить? — огрызнулась средняя виконтесса Воле, думая о том, что, по сути, действительно не за что. Клод же только покачал головой и отвернулся. Он не мог понять, почему его сестра на дух не переносит и девушку, которую он любит, и его лучшего друга. Впрочем, Ида не любила никого, кроме своей семьи, да и из семьи она любила далеко не всех.

До начала заездов оставалось ещё пятнадцать минут, но бурное, шумное оживление на внезапно уступило место сдержанным переговорам в полголоса. Поднеся к глазам маленький театральный бинокль, Ида поняла, в чём было дело: на ипподром прибыла императорская чета. Наполеон III, которого Ида ненавидела всеми силами души за Крымскую войну, оказался не очень высок, чуть выше своей супруги и виконтесса Воле невольно подумала, что на портретах он выглядел куда красивее и мужественнее. Императрица Евгения, славившаяся своей красотой на всю Европу, тоже весьма разочаровала Иду, так как казалась весьма невзрачной и болезненной. Младшая Воле тоже поднесла к глазам бинокль и безучастно уставилась на правителя государства, перед которым раскланивались какие-то придворные.

Императору должны были показать фаворита этого сезона, и весь громадный ипподром ждал этого момента с нетерпением. И вот, в тишине, нарушаемой лишь редкими перешёптываниями, утопая в шелковой траве изумрудного, идеально подстриженного газона, к императору, ведя под уздцы невероятной красоты арабского жеребца, шёл жокей. Черная, без единого светлого или даже серого пятнышка шерсть, блестела на солнце. Грациозное животное изящно переступало с ноги на ногу, повинуясь каждому движению хозяина. Когда жокей склонился в почтительном поклоне перед императорской четой, конь тоже склонил голову. Ида боролось с желанием рассмотреть всё в подробностях и желанием бессильно опустить бинокль.

— Идет время, но ничего не меняется, — негромко произнес император, приветствуя Эдмона. — Помнится, в том году вы тоже были фаворитом и одержали весьма красивую победу, герцог.

Эдмон с улыбкой склонил голову. Все здесь прекрасно понимали, что каждый жест, слово, поворот головы — это лишь часть этикета, почти незаметная, но настолько важная, что подлежит обязательному выполнению. Всё вокруг было сплошной условностью.

— Может быть вам пора оставить это занятие? Ведь скачки это азарт, который не идёт к вашему благородству, — император тоже улыбнулся.