— Моник… — сдавленно прошептал Жером, пытаясь пошевелиться, но Моник не желала замечать эту, пока ещё слабую, просьбу прекратить. Напротив, этот оклик заставил её разозлиться ещё сильнее, как если бы что-то, что она долго планировала, пошло не так. Стиснув зубы, она молча сжала руки ещё сильнее.

— Моник! — этот полухрип-полустон словно вернул её в реальность, но все же не заставил остановиться и ослабить хватку.

— Ну что же, я по-прежнему не сделала ничего, за что стоило бы извиниться? — внезапно прошипела Моник. — Тебе нравится? Тебе всегда нравилось.

Она делала это десятки раз и прекрасно знала, сколько силы ей придется сейчас приложить. С каждым мгновение её пальцы сжимались на горле брата все сильнее, все сильнее напрягались её плечи, и все его попытки освободиться или хотя бы скинуть Моник с себя, чтобы переждать этот её приступ жестокости, были обречены на провал.

— Тебе понравилось? Понравилось? — закричала младшая Воле, совершенно перестав себя сдерживать. Она уже ни на что не обращала внимания: ни на извивающиеся под ней тело, ни на отчаянный хрип брата, в котором уже невозможно было угадать её имя, ни на развалившуюся прическу, волосы из которой липли ко лбу и щекам, и лезли в глаза. Она не могла остановиться даже тогда, когда сопротивление желавшего жить человека начало слабеть и затем вовсе исчезло.

— Тебе понравилась? Да? Что же ты молчишь? А? — выкрикнула Моник, отпуская руки и внезапно осознала, что не чувствует дыхания и биения сердца. Несколько мгновений она продолжала сидеть сверху, а затем медленно сползла с кровати, сворачиваясь в клубок. Волна страха и осознания накрыла её мгновенно.

С трудом поднявшись и сделав несколько шагов по комнате, младшая Воле остановилась и повернулась к кровати. В её голове сейчас была абсолютная тишина. Казалось, даже само время остановилось. Моник молча смотрела на лежавшее перед ней тело. Она только что убила человека. Своего двоюродного брата. Своего любовника. Что ж, она надеялась, что за тот последний миг его жизни, что отделял от неизбежной смерти, он успел разглядеть лицо своего прекрасного ангела, которым по воле случая стала.

— Прости, что оказалась демоном, — прошептала она, развязывая его руки и накрывая тело одеялом. Правая рука Жерома безжизненно соскользнула с края кровати, придавая этой картине несколько жалкое выражение.

***

Паника настигла младшую Воле, как только она выскользнула на улицу и закрыла за собой дверь черного хода, спрятав ключ в кармане платья. О том, что бы вернуться и посмотреть, не обронила ли она какую-нибудь вещицу, которая могла бы её выдать, Моник даже не думала: вернуться в комнату, где она оставила собственноручно убитого человека, было выше её сил. Сейчас она даже не могла однозначно ответить на вопрос, зачем совершила это. Гнев утих, ярость ослабла и разбитое сердце и пережитое унижение уже не казались поводами достаточными для убийства. Один из внутренних голосов настойчиво шептал о раскаянии и о том, что она должна немедленно сознаться в содеянном и понести наказание, которое полагалось за подобное деяние. Другой, куда более громкий, твердил о том, что её вины нет, что окружающие своим лицемерием и равнодушием толкнули её на это преступление. Моник слишком хорошо помнила о том, какое наказание её ждёт за убийство, слова сестры горели перед ней огненными буквами. Мужеством, необходимым для чистосердечного признания и для того, чтобы спокойно подняться на эшафот, младшая Воле не обладала, поэтому уступила второму голосу. Этот голос обволакивал и успокаивал, не рассказывая о казнях, допросах и прочих, присущих расследованиям, ужасов, а лишь о том, что Жером вполне заслуживал смерть, что виновны все те, кто окружал её, что им и следует отвечать и расплачиваться, а ей нужно лишь скрыться, спрятаться, пока всё не успокоится и не забудется.

Моник не помнила того, как добралась до “Виллы Роз”, почти опрометью пробегая через луга, путаясь в высокой траве и длинных юбках. Перед глазами у неё то и дело вставало бледное лицо брата, который, задыхаясь, умолял её остановиться. Хоть она и не могла сквозь хрип разобрать его слова, да и не пыталась этого сделать, в тот момент в её мыслях было место лишь холодной ярости, она была почти уверена, что он умолял. Того, как она незаметно пробралась в сад и привела в порядок растрепанную прическу, Моник тоже не помнила. Помнила лишь о том, что голос в голове требовал спокойствия и хладнокровия, в то время, как она переступала порог “Виллы Роз” и бесшумно закрывала за собой стеклянную дверь, ведшую в столовую с террасы.

“Вилла Роз” ещё не спала. Наверху, в детской, слышался плач Дианы и громкий голос Жюли, с отчётливо проступавшими слезами, которая, видимо, отчаялась успокоить дочь. Моник замерла посередине столовой, задумчиво глядя на длинный, не покрытый скатертью стол, изо всех сил пытаясь вспомнить, зачем она спустилась сюда в такой час. Однако чувство тревоги, которое, как Моник помнила она испытывала совсем недавно, ещё несколько мгновений назад, отступило и младшая Воле испытала почти непередаваемое облегчение. По телу мгновенно разлилось тепло и спокойствие, как обычно бывало после глотка хорошего крепленого вина.

Где-то наверху негромко хлопнула дверь, и раздались быстро приближающиеся, несколько нервные, шаги, сопровождаемые шелестом юбок. Моник с содроганием, которое показалось ей каким-то странным, обернулась на двери, как раз в тот момент, когда они распахнулись, и в столовую вошла Ида. Полуприкрытые веки слабо подрагивали, плечи были опущены вниз, и, казалось, виконтесса Воле из последних сил заставляет себя держаться на ногах, чтобы не рухнуть на пол посередине собственной столовой. Она была бледнее, чем обычно и устало прижимала ко лбу тонкую руку: плач Дианы, как впрочем, и любого другого ребёнка, вызывал у неё ужасную головную боль. Для завершения картины не хватало лишь несколько театрального глубокого вздоха и громкого, резко брошенного восклицания о том, как надоела ей эта жизнь и этот мир.

Увидев сестру, виконтесса Воле вздрогнула от неожиданности и замерла на месте, не замечая её растерянного вида. Её собственная усталость исчезла без следа, уступив место несколько раздраженному удивлению. Опущенные плечи мгновенно распрямились, взгляд блеснул привычной уверенностью и даже некоторой злобой. На кого, правда, эта злоба была направлена, на саму виконтессу Воле или на так некстати оказавшуюся на её пути Моник.

— Моник, — проговорила Ида, и даже в её, как всегда спокойном, голосе проскользнуло раздражение. — Почему ты здесь? Я думала ты уже давно у себя.