— И это все, что вы можете сказать в ответ на моё признание? — спросила Моник и в её голосе послышалась угрожающие нотки гнева и отчаянья.

Эдмон устало вздохнул и, поднявшись из кресла, направился к двери, не обращая никакого внимания на негодование младшей Воле, которая бросилась за ним следом. Продолжать этот, неприятный обоим, разговор, герцог был неманерен, но его настойчивая поклонница была иного мнения.

— Почему вы так жестоки? — почти выкрикнула Моник, впиваясь цепкими пальцами в рукав его сюртука и не позволяя открыть дверь кабинета и вежливо выставить её вон.

— Сделать кого-то счастливым куда сложнее, чем причинить боль, — Эдмон выразительно взмахнул рукой, словно желал указать на кого-то. — Я жесток из желания упростить собственную жизнь, мадемуазель Воле.

— Но ведь… — начала было Моник, но затем замолчала, словно обдумывая следующую фразу. Герцог Дюран молча смотрел на неё сверху вниз, с почти холодным равнодушием, и ожидал следующей фразы.

— В конце концов, я прошу не так много, господин Дюран, — наконец произнесла она, слегка понизив голос и подняв глаза на собеседника, не выпуская, однако, его рукав из цепкой хватки.

— Конечно, всего лишь меня и мои деньги в вечное пользование, — усмехнулся Дюран какой-то злой, нечеловеческой усмешкой. — Спрос на мое расположение чрезвычайно велик. Я нужен всем, мадемуазель Воле, не только вам.

— А вам никто, господин Дюран, — Моник решила бросить на стол свой последний и единственный козырь, — у вас ведь есть Ида.

Только самообладание, редко дававшее трещину, помогло Эдмону сохранить на лице непроницаемую равнодушную маску. Нельзя было дать понять младшей Воле, что она, возможно случайно, вытащила на свет истинную суть их отношений. Эдмон уповал на случайную догадку лишь потому, что знал, что Ида не настолько глупа, чтобы раскрыть свою позорную тайну горячо ненавидимой сестре. Он знал о том, что осведомлена Жюли, иногда с содроганием думал о том, что вот-вот догадается Клод. Но Моник, он был в этом уверен, не знала и не могла знать.

— Что вы имеете в виду? — спокойно спросил герцог Дюран, глядя на Моник сверху вниз. Он одновременно желал и не желал услышать её ответ, потому как даже случайная догадка, укоренившаяся в мозгу младшей Воле, грозила обернуться проблемами. Кроме того, Эдмону совершенно не хотелось неосторожным словом только усилить эту догадку.

— То, что сказала, господин герцог, — лицо Моник все больше приобретало насмешливое и жесткое выражение. — В этом нет ничего зазорного, уж поверьте мне. На этом свете нашлись бы мужчины, которые посчитали бы, что моя сестра достойна того, что бы бросить к её ногам полмира.

— Я не отрицал, мадемуазель Воле, что ваша сестра заслуживает куда более лучшей участи. Но вы весьма недвусмысленно дали мне понять, что…

Моник внезапно сделала ещё один шаг вперед, прижимаясь к Дюрану почти всем телом и быстро, зло, со сквозившим в каждом слове отчаяньем, зашептала, глядя ему в глаза:

— Вы можете всё отрицать столько, сколько угодно. Но я знаю правду, господин Дюран. И знаю единственно потому, что верю своим глазам, а не вашим словам или словам Иды. Я видела вас с ней, и я никогда не поверю в то, что наши долги оплачены не вашими деньгами, а деньгами наших родственников.

На мгновение она замолчала, переводя дыхание, и отвела глаза.

— Зная свою сестру, я могу предположить, что она вам дорого обходится, — продолжила Моник с язвительной улыбкой, наконец, выпуская рукав сюртука Дюрана и отступая на несколько шагов назад. — Её тело не стоило того, что бы оплачивать все наши долги за право пользоваться им.

— Вы думаете, что обойдетесь дешевле? — Дюран резко повернулся к Моник и равнодушно поднял бровь. — Или вы готовы лишить себя всех радостей жизни, только чтобы я отказался от вашей сестры и предпочел вас?

— Мои запросы не столь высоки, как у моих сестер, — гордо бросила младшая Воле, так словно это было самым большим её достоинством. Казалось, она готова была любую свою черту, которая была у неё, но отсутствовала у сестер, выставить, как самую необходимую для приличной девушки добродетель.

— Вы странная женщина, Моник, — Дюран стоял над ней и смотрел точно в глаза младшей Воле. — Даже проститутки завышают свою цену, а вы совершенно себя не цените. В вас нет ни капли гордости.

— Неправда! — с негодованием воскликнула младшая виконтесса Воле, топая ногой и сжимая кулачки, словно собиралась сражаться за право называться гордой.

— Нет, вся гордость в вашей семье, да и остальные хорошие черты, достались Иде и Жюли, — покачал головой Эдмон. — А вам, видимо, не осталось ничего. Ни гордости, ни красоты, ни ума.

— Да как вы смеете так говорить? — негодование в голосе младшей Воле сменилось откровенной злостью, и Эдмон даже поразился тому, как быстро менялось настроение этой девушки, за минуту сделав из застенчивой и влюбленной барышни озлобленную, скалившуюся женщину.

— А на что вы рассчитывали, мадемуазель Воле? — усмехнулся Дюран, — Даже вы должны были понять, к тому же, я уверен, что сестра говорила вам, что я страшный циник и эгоист.