— Но не настолько же, господин герцог! — выкрикнула младшая Воле, прижимая тонкие руки, словно щит, к груди. В ответ на её возглас герцог Дюран лишь улыбнулся обворожительной улыбкой, больше напоминавшей оскал, и проговорил:

— Совершенство не имеет предела.

— Совершенство предполагает Бога! — продолжала настаивать Моник, все ещё прижимая руки к груди.

— Совершенство предполагает владение чем-либо на уровне недоступном простому обывателю, — пожал плечами Дюран, открывая дверь кабинета и, ненавязчиво взяв младшую Воле под руку, вывел её в коридор. — Если вы выбрали для себя мерилом совершенства Бога, то это не значит, что его же выбрал и я. К тому же, богов великое множество, мадемуазель Воле, и ни один из них не может быть однозначно назван примером добродетельности и человеколюбия.

— Бог… — попыталась, было, возразить Моник, не предпринимая, однако попыток освободить свою руку из не крепкой, но уверенной хватки Дюрана.

— Я достаточно знаю о Боге, мадемуазель Воле, поверьте мне, — с мрачной усмешкой отозвался Эдмон и, заметив впереди фигуру своего дворецкого, с как можно более доброжелательной улыбкой, обратился к нему: — Будьте любезны, проводите мадемуазель.

— Но я… — начала Моник, но Эдмон уже выпустил её руку, слегка подтолкнув в сторону дворецкого.

— Чрезвычайно рад, что вы навестили меня, мадемуазель Воле. Буду рад снова вас видеть и обсудить куда более приятные для нас обоих темы, — эти слова герцог Дюран сопроводил самым изящным поклоном, на который только был способен и младшей Воле не оставалось ничего другого, кроме как ответить на его легким реверансом и, попрощавшись, направится в холл в сопровождении дворецкого.

Чувство унижения от того, что её признание столь насмешливо и грубо отвергли, и от того, что её саму, как прокаженную, столь поспешно вытолкали из дома, заставляло младшую Воле злиться. Чем больше она думала об этом, тем сильнее укоренялась в мысли, что ей удалось напугать герцога Дюрана. Что следует предпринять следующим шагом, Моник не знала, прекрасно понимая, что даже если ей и удалось на мгновение поставить Эдмона в тупик, он найдет выход из него прежде, чем она покинет его дом. Даже если она и откроет марнскому обществу тайну его связи с её сестрой, то единственным человеком, репутация которого пострадает, будет Ида. Герцог Дюран побывал в десятке подобных скандалов и всегда выходил из них почти победителем. Ещё одно пятно на добром имени, которое, по сути, отсутствовало, для него ничего не значило.

***

Эдмон тем временем расхаживал взад вперед по своему кабинету, скрестив на груди руки. Собственная репутация не волновала его вовсе. Репутация Иды — чуть в меньшей степени, чем раньше. Возможно, открытие тайны их отношений могло бы стать для него единственным предлогом, под которым он мог предложить ей руку и сердце без ущерба для собственной гордости. Конечно, большим вопросом было приняла бы виконтесса Воле подобное предложение, но её расчетливость почти не оставляла сомнений.

Сейчас герцога Дюрана волновало только одно: если Моник, при всей аккуратности и скрытности, смогла, пусть даже случайно, проникнуть в их тайну, если Лоран в своё время оказался в достаточной степени проницательным и наблюдательным для этого же, то кто ещё мог похвастаться подобным знанием? В том, что младшая Воле будет молчать, хотя бы потому, что теперь от неё ожидают удара, Эдмон не сомневался. В том, что остальные обитатели Вилье-сен-Дени охотно унесут эту тайну с собой в могилу, он вполне справедливо сомневался. На шантаж в подобном деле могли польститься не особо разборчивые в методах выходцы из низов, благородные аристократы и все причислявшие себя к ним, предпочитали сразу предавать дело огласке и наблюдать за развитием событий.

Однажды, Эдмон прекрасно помнил это, он пообещал себе, что не позволит никому даже бросить презрительного взгляда на виконтессу Воле из-за того, в чем он вынудил её участвовать. Мучительно было осознавать, что и это обещание он не может сдержать и что не сможет сдержать и любое другое, если оно будет касаться этой женщины. Он знал, что Ида переживет гнев общества с гордо поднятой головой, но подвергать её достоинство такому испытанию он не хотел. Впервые в жизни герцог Дюран осознавал собственную ничтожность, и это раздражало его.

***

Вечером, переступая порог дома своих кузенов, Моник была всё ещё зла. Пожалуй, правильнее было бы сказать, что её злость только усилилась и теперь её жертвами рисковали стать все, кто оказывался в непосредственной близости к младшей Воле.

— Сегодня ты на удивление не пунктуальна, дорогая Моник, — без малейшего упрека произнес Жером, но для раздраженной Моник этого было вполне достаточно, чтобы и теперь почувствовать острый приступ тихой обиды и возненавидеть брата с первого же взгляда в его глаза.

— Я явилась не на императорский прием, — как можно более спокойно возразила она, медленно стягивая узкие перчатки. Те самые, полученные на день рождения от Жюли. Жером лишь криво усмехнулся и тряхнул головой, отбрасывая назад светлые кудри.

— Впрочем, ты как раз вовремя, чтобы успеть составить мне компанию и выпить чашечку превосходного чая, — проговорил он, поднимаясь по тонувшей в полумраке лестнице. — Я уже рассказывал тебе о новой затее моего брата?

— Боюсь, мне это безразлично, — отозвалась Моник. — Особенно, если это касается вашего дома.