Устало упав в кресло, Дюран закрыл глаза. Голова ужасно кружилась и продолжала вести из стороны в сторону. Посидев так какое-то время, он потянулся к графину, стоявшему на краю стола, и разлив по стоявшим тут же бокалам остатки вина, заставил несчастного Клода выпить его долю, чтобы тот наконец-то спокойно заснул и перестал периодически резко вскидывать голову, сопровождая это движение беспорядочным возгласом. Но эффект был прямо противоположный: Клод резко ожил.

— Скажи, — задумчиво проговорил он, — имея всё это — женщин, деньги, ум, внешность — ты был действительно счастлив хотя бы один раз в жизни?

— Клод, счастье — это иллюзия. И печаль тоже иллюзия. Все чувства иллюзия, — Эдмон выразительно взмахнул рукой. — Я бы сказал, что и весь мир тоже, но его, к сожалению, можно осязать.

— Мир настолько несовершенен в твоих глазах? — усмехнулся Клод.

— О, нет, мир совершенен, а вот люди — нет, — с улыбкой покачал головой Дюран.

— Даже если учесть, что мы созданы по образу и подобию Бога?

— На мой взгляд, Бог самое несовершенная из всех воплощенных идей человечества, — Эдмон устало откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

— Для воспитанника католической школы ты не слишком набожен, — Лезьё уронил голову на руки и, к облегчению Эдмона, замолчал. Правда, ненадолго. Внезапно, словно осенённый гениальной мыслью, он спросил, не поднимая головы:

— Эдмон, скажи, ты любил когда-нибудь?

— Возможно, — уклончиво ответил герцог. — Смотря, что понимать под любовью. Не забывай, что я далёк от общепринятого понимая этого чувства.

— Что вызывали у тебя те девушки, с которыми ты проводил время?

— Физическое влечение, эстетическое удовольствие и чувство собственного достоинства, — засмеялся Дюран, даже не повернув головы.

— Я спрашивал о чувствах, — спокойно возразил Лезьё.

— Разве это не чувства? — Эдмон приподнял бровь и, наконец, обратил взгляд на друга. — Я не знаю, что такое любовь. Можешь попробовать мне объяснить. Я почти что коллекционирую подобные объяснения.

— Что такое любовь? — Клод поднял голову. — Представь, что ты на цепи и тебя тащат по земле, камням, душат, но не отпускают и ты сам не можешь отцепиться. И знаешь, что нужно, но не можешь и, самое главное, не хочешь. Такова любовь, какой бы счастливой и взаимной она не была.

— Значит, по-твоему, любая любовь — это одна только боль? — герцог приподнял бровь, вглядываясь в своего друга.

— Жером говорит, что боль — это единственное, что мы чувствуем на самом деле. А я, — Клод слегка покачнулся, — я считаю, что мы чувствуем то, что хотим чувствовать.

— То есть ты хочешь чувствовать боль от своей неразделённой любви?

— Стереотипы, — Лезьё небрежно махнул рукой. — Так принято. Точно так же, как принято в театр надевать фрак. Я не могу этого объяснить, но… Это априори. Ты страдаешь, потому что так нужно, так принято, потому что не допускаешь мысли, что может быть по-другому.

Проговорив последние слова, он снова уронил голову на руки. Эдмон молчал, глядя в темноту прямо перед собой.

— В чём тогда прелесть этого чувства? — внезапно спросил он.

— Ни в чём, — Клод снова поднял голову и в тусклом свете свечи его глаза блеснули грустным огнем. — И всё же, ты ответил «возможно».

— Честно говоря, послушав тебя, я стал сомневаться, чьё понятие любви более странное: моё или общественное, — Дюран закрыл глаза и отвернулся. — Чем быстрее ты заснешь, тем легче мне будет привести тебя утром в чувство.

— Мы вернёмся к этому разговору, — многозначительно поднял брови Клод и, повалившись на диван, мгновенно заснул.

***

Солнце светило в окна, которые не были задернуты шторами и неприятно било прямо в глаза. Клод перевернулся на другой бок и проснулся. Некоторое время он не мог понять, что он делает в незнакомом доме, незнакомой комнате, да ещё и на диване, на котором он, по всей видимости, спал. Однако, взгляд его тут же упал на Эдмона, который сидел, приложив к голове пустой графин, и в висках тут же ужасно застучало, в горле пересохло, а в памяти всплыли обрывки событий прошлой ночи.

— Боже, моя голова, — простонал Клод и, посмотрев на Дюрана, добавил, — Я же предупреждал тебя, что не умею пить. Что там хоть было?

— Тебе все рассказать? — спросил Эдмон, криво усмехнувшись.

— О, нет, в таком случае лучше не рассказывай ничего! — воскликнул Клод, резко поворачивая голову к другу. — Там были какие-нибудь… женщины?

Последнюю фразу он растянул, пытаясь подобрать подходящее слово.

— Проститутки? — спокойно поинтересовался Эдмон. — Да были, но ты весьма нелюбезно отогнал их, потому что они не показались тебе в достаточной степени красивыми.