— А этот где?! Дружок его чернявый?! Вместе драпанули?!

— Борис? Нет. Его наш Капустин, мол, вызвал. Этот минут пятнадцать как ушел.

Капитан слышал, что Магницкий звонит Маше, но не был уверен, что тот все сказал как надо, не был уверен, что Маша поверила в сказанное, не был уверен, что Маша сделает так, как ей было сказано.

Капитан был без шапки, без куртки, без денег. Правда, в свитере. Мог сойти за любителя ночного бега.

Оглядываясь на выход из подъезда, он чуть не сшиб длиннополого с овчаркой. Длиннополый оказался девицей.

— Деньги есть?! — спросил капитан.

Овчарка, прижав уши, полезла в сугроб, девица же, отступая, высунула из рукава пальто черное дуло. Но у капитана было острое зрение.

— Дай сюда! — он отобрал у девицы игрушечный, но очень похожий пистолет и тут, совершенно случайно, по-воровски косясь, заметил возле угла дома знакомую фигуру — сутулого, в кепке гражданина, засунувшего большие пальцы рук в карманы штанов и, словно крылышками, шевелившего-трепетавшего остальными пальцами.

— Привет! — сказал капитан, — быстро давай на Советскую!

— Можно, — пожал плечами Бейзе. Его лицо, омываемое тенями, то уплощалось, то выбухало неожиданными буграми и складками и проваливалось тенями. Глаза сверкали.

— А что там? — Бейзе кивнул в сторону подъезда.

— Шуруют. Еще один покойник.

Но было видно, что Бейзе что-то’ нехорошее про капитана уже слышал и колеблется. Наконец полез в кабину:

— Что-то ты без убора. Как все равно со спичечной фабрики.

— Гони! Очень прошу! Борис выходил?

— Этот-то? Был. Ко мне не подбегал, драпанул на проспект. Хотя я весь вот он-то, ведь на виду.

Подъезд наконец скрылся за углом. Еще секунд десять, и все они останутся далеко позади и уже ничему не помешают. Хотя Соловьев сообразит, подонок, куда я мог поехать. Но… не успеют.

— А что они насчет тебя трепались? Мол, на спичечной у нас! Роальд Василич! Кто бы мог думать! И те де. Чтой-то на нашей спичечной все сами себя, я чую, хотят перехитрить. То, мол, все они поехали на Каширский вал покойника ловить, то всей кучей — тебя! Он, мол, сам всех покойников уделал. Кого они дурят-то?

— Тактический ход. Глупость. Очень знать захотелось всем, понимаешь ли, Бейзе, кто живой, кто мертвый и кто кого убивает. Поэтому, поскольку я сейчас один все знаю, прошу гнать на любой свет под мою ответственность.

— На тот свет под твою ответственность?.. И только ты один все понял? За всю фабрику работаешь? Ну, голова!

— Пока только я понял.

— А я?

— А ты после меня. Если я сейчас из того дома живой выйду, я тебе первому все доложу.

— Спасибо, начальник! Все, глянь, борьба, борьба! Тайны! Тайны!.. Ты, считай, с одиннадцати утра еще не присел, гляжу? Кому хорошо, так — покойникам! Самые спокойные люди!..

Двенадцатый час. Огней мало, они толпами несутся навстречу, или в жерле проспекта стягиваются в ком, чтобы тут же струями разбежаться вокруг, а на повороте нерешительно топчется фонарь, отскакивая своевременно в сторону, и змеей скользит мокрый тротуар, вдруг окружает и тут же рвется на части, застилаемый на миг будками, углами, скомканным, как грязная простыня, сугробом; а слева — относительно неподвижный, ибо вибрирует синхронно с автомобилем, — Бейзе, — курносый крупный нос, уныло надломленный козырек кепки.

Готово. Вон тот.

— Адрес я знал, — расстегнул для чего-то ворот капитан, — но не бывал никогда. Даже не думал здесь бывать.

— Спичечная фабрика!

Подкатился двор, весь лоснящийся в огненных лужах.

— Давай к четвертому подъезду. По идее — там. Если кто из наших подъедет, то ты не сразу… Впрочем, как хочешь.

— Не говорить, что ли, куда ты пошел?

— Да. По возможности.

— Нету возможности. С вами насмеешься и наплачешься. Хотя, может, и не скажу. Чую, праведный ты. Да и в какие ты нумера, не знаю.

Капитан выпрыгнул у четвертого подъезда.

Да. Среди номеров мелькнул восемьдесят четвертый. Судя по номеру, с которого начинался счет квартир в подъезде, восемьдесят четвертый — на четвертом этаже.

Капитан стал бесшумно (чуть посвистывали на поворотах подошвы) подниматься на четвертый. Свет горел не на всех площадках. Капитан всплывал из сумерек пролета, как из колодца, отбрасывал на ступени тень, то вниз, то вверх, изломанную, гармоникой складывающуюся, трижды уперевшуюся в синий квадрат окна над голым коленом мусоропровода.