— Читай вслух. Я все равно не вижу ни черта. Что у меня с рукой?

Врач трясется синим сугробом (с льдинками очков) под лампочкой в ногах носилок. Говорит он с паузами, вроде бы лишними, и в паузах, широко отводя руку, чешет свой синий колпак:

— На перелом… не похоже… снимок сейчас… сделают. Главное. Вроде. Внутренности… (долго чешет колпак) целы! Давление?! Держите… хорошо!

Насчет давления сказано с уважительными интонациями. Молодчик, мол, капитан! Научился держать давление.

Магницкий же научился держать пульс. Так и держит, давит капитану на запястье, хотя что там Магницкий ощущает, неведомо.

— Слушай. А ты не превысил?

— Нет! Нет, и все! Зеркало же там! У всех в прихожих зеркала! И полумрак! В зеркале-то он как раз в меня целился. А схватка ско-ро-теч-ная! И… вообще… я в воздух стрелял! Но не попал. Целил в пятку, попал в ухо. Конечно! Могут отстранить. Да за правое дело можно и пострадать. А Машу он точно бы пристрелил. Он же и выстрелил! Он же в нее выстрелил, скотина! И тебя бы пришиб тут же! Да ты посмотри, сколько лет он маскировался! Он что?! «Вышку» не заработал?! Жалею, конечно! Ему подумать, очухаться не дал! Вот о чем жалею! Сразу ему и мрак, и полное блаженство!

Голова Магницкого с торчащими, как рожки, вихрами колебалась где-то пониже окна, похожего сейчас на прорубь в беловатой стене, на прорубь, в которой несется темная, с редкими блестками и вспышками река.

— Где нашли тетрадь?

— Да на столе, в фотоальбомах. Между прочим, кто нашел! Андрюша Соловьев.

— Этому не прощу. Хоть и знаю, что просто дурак он, а не прощу.

— Конечно, дурак! Макдональдс, вон, сразу со мной поехал.

— А Соловей меня по морде. Такая скотина!

— Чувствуете нарастающую слабость? — спросил врач. Он уронил руки на колени, а голову на руки, словно что-то разглядывал на полу. Голова качалась в такт толчками, кивала. — Если почувствуете… сообщите. Я приму. Меры.

— Читай, Магницкий. А то сейчас меня эти коновалы спасать начнут. Так и не узнаю правды. Между прочим, пока не прочитаешь, я лечить себя не дам!

Больно дышать. Два ребра, как минимум сломаны. И правая рука налита болью, тяжестью.

— Как Маша, Магницкий?

— Уезжали, ничего была. На ногах стояла. Ну… в истерике слегка, само собой.

— Виноват я, втравил ее в это дело. Что-то я кругом виноват.

— Он же ее хоть вроде не бил?

— Кажется. Я не видел. Сам — носом вниз. Да еще он меня по глазу.

— Если — тихо заговорил врач, — вы бы теряли кровь в результате внутреннего кровотечения, то вы бы стали… слабеть, синеть… вы не смогли бы с нами говорить!

— Я буду слушать.

— Во-первых, — Магницкий поднес тетрадь к лампочке, — ты был прав. Борис действительно мне шепнул, чтобы я тебя отпустил, побег тебе сделал. Да я и сам хотел. Я тебе почему-то верил… А он, значит, понял, что ты ему в другом месте нужен.

— Читай.

— Я, — сказал врач, — вижу. Мы вышли на Кольцо. Нам осталось ехать двадцать минут. Терпите. Чтобы не синеть, не слабеть, не…

— Четыре последние страницы, — раскрыл тетрадь Магницкий, — вот отсюда. Вроде резюме. А до того тут покаяния, которые ты читал.

— «Итак, Роальд Васильевич. Я занял у вас некоторое время своей автобиографией. Последнее слово перед казнью. Смешно, что мертвец еще считает себя живым? Да, я зомби уже, зомби, пытающийся после смерти влиять на события жизни. Но мне так легче умирать, оставляя эти воспоминания и некоторые инструкции, создающие, может быть, мнимую возможность влиять на события и руководить ими. Во мне, может быть, погиб великий организатор. Как интеллигент интеллигенту, как…»

— Пропусти! Сейчас уже приедем.

— Да тут как раз где-то к делу переход. Болтливый малый. Вот: «Сейчас, сидя на тахте своей любовницы и, я верю, неотрывно читая мою исповедь…»

— Сидя на тахте! А зря я тогда с нее слез!

— Ничего, сейчас влезешь, — бормотал врач, — я извиняюсь…

— Не соскочи я с той тахты…

— Все, что бог ни делает…

— Ничего, сейчас тебе вправят мозги, — бормотал врач себе в колени, — извиняюсь за грубость! Третью ночь не сплю. Мы на две ставки, но сейчас уж до утра бригада будет спать!..

— Читай!

— «…о которых я упоминал. Каварская имела в распоряжении три-четыре точки, но самый крупный навар шел из косметической фирмы, занимающейся изменением внешности крупных преступников. Как-то я зашел к Каварской, когда еще, как все люди, ходил на своих ногах, а она плачется: «Скажи, Илюша, что же мне еще для души купить? Брульянты есть, машины есть, коттеджи есть, лебеди есть жареные!» Вот так жили. А в заключение она хотела что-то очень крупное «за бугром» прибрать к рукам. И мы стали бы неплохо жить. Ближайшие ее сотрудники — это я, еще один малый, что утоп, зарезанный, а третий — ваш сотрудник и ваш лучший друг…»