О'Доннел поднял голову и посмотрел на президента из-под копны белых как лунь волос.

— О чем ты говоришь, Сэм?

— Полагаю, ты знаешь, о чем.

Все трое притихли на время, посидели в молчании. Затем президент сказал:

— Я ведь знаю, что О'Брайен советовался с тобой, прежде чем ФБР предъявило свои претензии Везерби.

О'Доннелл продолжал улыбаться, а наблюдавший за ним Бендер дивился его невозмутимости. Говорили, что он умеет это делать лучше всех других политиков. И были правы. Наконец О'Доннелл произнес:

— Да, было дело.

— И ты дал свое добро?

— Что из этого? Везерби проходимец. Ему было не место в конгрессе. Вот и все.

— Не совсем, Чарли,— заметил президент.

— Что еще? — О'Доннелл прикинулся невинным херувимчиком.

— Я хочу знать, не ты ли подбил Фэллона явиться к О'Брайену со своими голословными утверждениями.— О'Доннелл возмущенно фыркнул, но президент продолжал.— Я хочу знать, не была ли то сделка, дабы вывести Везерби из сената и ввести туда Фэллона.

— А что, если была?

— Так была?

— Сэм… эх, Сэм…— вздохнул О'Доннелл.— Когда губернатор Тэйлор назначил на оставшийся срок вместо Везерби Фэллона, партия получила место в сенате без предварительного голосования, без выборов, не истратив на избирательную кампанию ни единого дайма [123] . Какое ж в этом бесчестье?

— Чарли, я задаю тебе вопрос. Ты вступил в сделку с Фэллоном, что он получит место в сенате, если даст соответствующие показания на Везсрби?

О'Доннелл все еще улыбался, но блеск в глазах исчез вовсе.

— Послушай, Сэм, ты главный в Белом доме, я главный в конгрессе. Мы оба ответим перед богом и нашими избирателями за грехи наши. И давай оставим этот разговор.

Лу Бендер дотянулся и взял хрустальный колокольчик. Явился официант и положил конец очередному раунду.

12.20.

Когда Манкузо вернулся, Росс сидел сгорбившись за своим письменным столом. Он не спускал глаз с изображения на видеомониторе, левая рука была занята дистанционным управлением, а правая быстро делала заметки. На голове были наушники, и он даже не взглянул на вошедшего Манкузо. На столе перед ним лежала трехфутовая полоса белого картона. Голубой карандашной линией она была разделена на семь сегментов. И каждый обозначен большим красным номером. В каждом из первых шести квадратов лежала одна из латунных гильз, использованных при убийстве. Но седьмая гильза была выкрашена черным. Манкузо тряхнул головой и насмешливо хмыкнул. Это заставило Росса поднять голову.

— Чего тебе надо? — спросил он и повесил наушники на шею.

— Ничего,— ответил Манкузо, уселся, бегло просмотрел кипу бумаг на своем письменном столе — не найдется ли чего еще незнакомого.— Кто-нибудь звонил?

— Нет.

— Почта?

— В ящике.— И Росс показал на шкаф для хранения документов, что стоял за дверью.

Манкузо повернул голову и глянул. На шкафу стоял новый, внутри и снаружи скрепленный проволокой ящик с двумя отделениями. Левое отделение было помечено: РОСС. На правом зияла пустота.

— Что, мать твою, это значит? — спросил Манкузо.

— Так я собираюсь находить свою почту каждое утро, начиная с сегодняшнего. Вместо того чтоб рыться в твоей куче дерьма.

— Трогательно,— сказал Манкузо.— Это весьма трогательно.

— Брось, Джо.

— Где ж ты раздобыл этакую армейскую штуку? — Манкузо закурил сигарету.

— Тебе-то что?

— Ничего. Просто любопытно.— Он выпустил дым и откинулся на спинку кресла.

Росс принялся изучать его. Понурый, уже немолодой полицейский. Концы галстука мятые и болтаются порознь. Один угол воротника задран. Бесцветные волосы поседели, над бровями выступили пигментные пятна. Скоро Манкузо попадет в отбросы общества, станет забытым пенсионером где-нибудь в Майами, или Бруклине, или Санкт-Петербурге. Начнет без конца перелистывать газеты да слоняться по улицам, ища, с кем бы поговорить. Они будут еще долго болтать о нем в баре "У Герти". Болтать о Джо Манкузо, что ненавидел свою работу и свою жизнь, а любил "бурбон", что под занавес своей карьеры получил приглашение в Белый дом и благодарность, которую не заслужил и которой вовсе не желал, — награду за ничегонеделанье, за то, что оказался не там, где надо, и не тогда, когда надо. Ведь он на пороге старости и одиночества. Росс смотрел на него и не испытывал гнева. Только жалость.

— Что ты собираешься делать после отставки? — спросил он мягко.

— Хм?

— Планы строишь на это время?

— Тебе-то какое дело?

— Мне — никакого.— Получив столь резкий отпор, Росс уставился на Манкузо.— Никакого, разрази тебя гром.— И потянулся за наушниками.

— Надеюсь, ты никому не сказал, что у нас есть ниточка, ведущая к Петерсену? — спросил Манкузо.

Но Росс уже надел наушники. Он не слышал, что сказал Манкузо. А если и слышал, отвечать не пожелал.

14. 25.

В мелкие клочья разорвала Салли лист фотостатной бумаги. Потом приняла горячую ванну и заварила себе чашку кофе без кофеина, смешав его со столовой ложкой виски. Когда нервы успокоились, она накинула легкий розовый коттоновый халатик и позвонила Тому Картеру. Как раз перед тем, как часы пробили двенадцать.

— Ты вернулась? — удивился он.

— Да.

— Как насчет ланча? Что-нибудь в час у "Мэзон Бланш"?

— Да нет… спасибо. Я немного устала от путешествия. Думаю, сегодня мне лучше посидеть дома.