— Джо, позволь мне задать тебе один вопрос.— О'Брайен откинулся назад, с трудом выдохнул воздух и сцепил руки за головой.— Тебя заботит честь Бюро? Заботит то, за что мы боремся?

— А за что мы боремся? — с горечью спросил Манкузо.— Все, что мы делаем, все, что говорим,— все впустую. Нас все время опережают. Знали ведь, что мы собираемся наведаться в дом Беквита. Так кто-то проскользнул туда до нас и убрал его и всю семью.

— Послушай, Джо,— повторил О'Брайен.

— Лучше вы послушайте! — Но он тут же взял себя в руки и заговорил очень тихо:— Господи Иисусе, Моргунчик, неужели вы не видите, что вы наделали?

О'Брайен не отвечал. Он смотрел в сторону, словно ничего и не слышал.

— Я-то думал, все пойдет по-другому после смерти Гувера,— сказал Манкузо.— Я-то думал, это место, сами знаете, станет чем-то. Чистым рабочим местом. Не думал я, что все кончится такой старой кучей дерьма. Вы не должны были позволять такое, босс.

Мгновение О'Брайен сидел в молчании.

Манкузо сделал жест, будто собирался говорить дальше. Но он не находил слов. О'Брайен встал, прошел к своему письменному столу, оттолкнул ногой стул и сел.

Некоторое время они сидели так в противоположных концах кабинета: О'Брайен — за столом, Манкузо — в кожаном кресле.

Наконец Манкузо сказал:

— А, пропади все пропадом,— и раздавил окурок.— Кого, черт подери, все это заботит?

Затем встал и пошел к двери. А когда оглянулся, О'Брайен продолжал сидеть за огромным дубовым столом, отвернув голову, уставившись в пол и все время моргая, словно пытался что-то вспомнить.

— Ради всего святого, Моргунчик, это ж дело рук Компании!— сказал Манкузо.— Или, черт возьми, вы думаете иначе? Так кто тогда?

Он вышел и захлопнул за собой дверь.

15.50.

Адмирал Раух отпер заднюю дверь офиса и вошел в свой личный лифт. На кнопочном устройстве, вмонтированном в переднюю стальную панель, он нажал 868. Дверь, шипя, захлопнулась, и лифт поехал вниз. Когда этим самым утром Лу Бендер покинул его офис, Раух отменил все деловые свидания и принялся ждать. Он расхаживал по кабинету, читал газеты, смотрел в окно на окружавший Лэнгли лес. Но больше всего он ждал четырех часов — начала игры в покер.

В самом низу двери лифта, шипя, открылись. Двое часовых из морской пехоты подпирали стены в начале коридора.

— Как всегда,— сказал Раух и пошел дальше по коридору.

В конференц-зале вокруг круглого стола сидели шесть человек. Они назывались "игроками в покер", во-первых, потому, что с Раухом их было семь, во-вторых, потому, что они вносили свою долю и делали ставки. От них зависело, какую карту Америка разыграет в противоборстве со своими врагами.

Трое были его заместителями — Фаулер, отвечавший за оперативную часть; Александер Миттлмен, бывший вице-председатель факультета физики в МИТ; Хастингс Браун, интеллектуал, знаток криптографии. Четвертый человек был из штата Брауна — Карл Боден, директор института научного анализа. Затем шел Левин Вандер Пул, бывший профессор философии в Принстоне, а ныне глава отдела мировых проблем. Шестым был Джим Ренвик, глава отдела Латинской Америки. Не все они возглавляли что-то. Двое из них вообще стояли довольно низко в чиновной иерархии. Объединяло их то, что они были самыми сообразительными и хладнокровными людьми Компании.

— Джентльмены,— произнес адмирал Раух и опустился на стул рядом с консолью, на которой находился красный телефон прямой связи с президентом.

Раздались какие-то звуки, шарканье ног. И — тишина.

— Для администрации и для Компании возникла критическая ситуация. Мы знаем, кто нанял Петерсена убить Октавио Мартинеса. Настал момент, чтобы правительство Никарагуа получило существенные доказательства. Мне нужны все данные от отдела оценок и от отдела Латинской Америки. А еще мне надо, чтобы группа анализа разобрала их по пунктам, а затем собрала воедино, дабы придать им смысл. Мне нужно все, что только можно добыть по интересующему вопросу. И срочно — сегодня к полуночи. Вопросы и комментарии имеются?

Вандер Пул поднял указательный палец левой руки. Шестидесяти шести лет от роду, забавник, крепыш голландец походил на доброго деда, носил голубые свитера с открытым вырезом и галстук-бабочку.

— Раз вы желаете,— начал он по-европейски деликатно,— я дам вам ответ немедленно.

16.20.

Когда Томми Картер ушел, Салли заперла за ним дверь, прислонилась к ней и постаралась отдышаться. На нее обрушился поток — она едва могла постичь, что случилось. Она чувствовала себя так, словно весь ее мир внезапно рухнул. Положив руку на грудь, она ощутила, что воротник ее халатика весь влажный от слюны.

Сорвав с себя халат, она швырнула его в корзинку для грязного белья, затем помчалась в ванную, пустила душ и нырнула под него, не дожидаясь, пока вода потеплеет. Она стояла под ледяными брызгами: лицо запрокинуто, рот открыт, тело покрылось гусиной кожей и дрожит от холода. Она съеживалась под ледяными иглами и трясла головой, чтобы вода очистила лицо и рот, смыла само ощущение Томми Картера. А затем хлынула горячая вода, вокруг Салли поднялся водяной пар и успокоил дрожь.

Тревога охватила ее. И становилась все сильней. Ведь Картер станет шантажировать ее. И в политике, и в постели. И когда пройдет съезд партии, это не кончится. Они будут продолжаться, мерзкие, гнусные встречи. Пока она не найдет способа избавиться от него. Но это подождет. Сейчас перед ней другие, более неотложные проблемы.