– Да что вы! Я не знал.

– Ну ладно, – вмешался штурман, – это всё было. А что он сейчас говорит?

– Да разное. Между прочим, жалеет, что попал к белым. Ведь вместе с Раскольниковым учился.

– Вместе-то вместе. А вот выучились разному: Раскольников свободу защищает, а этот грек – контрреволюцию. Значит, жалеет?

– Жалеет.

– Почему же к нам не идет? Ведь об амнистии знает.

– Поздно, говорит, менять курс.

– Лучше поздно, чем никогда.

– Нет, Михаил Иванович, – не согласился Глинков, – для него, пожалуй, поздно. Я лично его простить не могу.

– А этого и не требуется. В постановлении ВЦИКа ясно сказано об условиях амнистии. Но, похоже, Павел Фадеевич, в это постановление не только белогвардейцы не верят…

Глинков обиженно замолчал. Сели в трамвай и поехали на корабль.

124

На диване в каюте командира сидел только что вернувшийся с берега старший офицер и, пока Клюсс брился, докладывал ему, что вчера у него в гостях был Дрейер, командир «Магнита».

– Насколько я понял, Александр Иванович, он в смятении. Со Старком идти дальше не хочет. Спрашивал у меня совета, как быть.

– Что же вы ему посоветовали? – донеслось из-за занавески.

– Об амнистии напомнил и спросил, почему он не отвечает на ваше письмо.

– А он?

– Говорит, что переговоры о сдаче корабля для него неприемлемы. Ссылается на офицерскую честь. Вот если бы вся флотилия… Просил меня узнать, может ли он сам вернуться в Россию.

– Так ведь после первого января он будет вне закона. В постановлении ВЦИКа ведь так написано?

– Так, Александр Иванович, но он этому не верит. Выйдя из-за занавески, Клюсс рассмеялся.

– Действительно, смятение умов. В амнистию не верят и в то, что будут вне закона, также не верят. А в Старка и Гроссе верят. Почему бы это?

– Не знаю, Александр Иванович. По-моему, нужно время, чтобы им все это переварить.

– Времени, Николай Петрович, нет. Старк тоже понимает, что делается у них в умах, и на днях уведет их отсюда.

Отпустив Нифонтова и написав коротенькое письмо командиру канонерской лодки «Улисс», Клюсс послал за штурманом.

– Ведь вы плавали со Степановым, Михаил Иванович? Попробуйте с ним поговорить. Он тоже стоит в доке. С Дрейером получилось у вас неплохо. Вчера он у Николая Петровича был, жаловался на свою судьбу, просил совета…

– Попробую, Александр Иванович. Но Степанов слишком прямолинеен. Пехотный офицер, Владимировское училище окончил.

– Всё-таки попробуйте. Как было бы просто: после выхода из дока отбуксировали бы «Улисс» на рейд Кианг-Нанского арсенала, и баста. Только действуйте осторожно и ничего лишнего не говорите. На корабль ни в коем случае не ходите. Могут взять заложником.

– Не возьмут, Александр Иванович. У меня кольт, – возразил штурман с озорной улыбкой.

– Если вас убьют, это ещё хуже. Так помните: на палубу «Улисса» вступать запрещаю. Поняли?

– Так точно, понял, – отчеканил штурман, не согнав с лица улыбки. – Разрешите идти?

125

…Нина Антоновна вышла в вестибюль вся в черном, с томно-печальным выражением лица. Схватив, как всегда, Беловеского за обе руки и без улыбки взглянув в его смеющиеся глаза, упрекнула:

– Я уже не надеялась видеть вас у себя, Михаил Иванович. Никогда не думала, что вы можете быть таким жестоким. Вы же знаете, что без вас я совершенно одинока в этом проклятом городе. Могли бы хоть записку написать.

– Моя вина, – отвечал Беловеский, – старая, как военный флот, трагедия: занятый службой мужчина и занятая только им женщина.

– Вы всё острите! Кстати, у меня остановился ваш однокашник Митя Глаголев. Хотите его видеть?

Штурман просиял.

– Немедленно, Нина Антоновна! – воскликнул он.

– Немедленно не выйдет, жестокий мальчишка! До вечернего чая вы будете только со мной! – И, смеясь, она увлекла Беловеского по винтовой лестнице наверх.

За вечерним чаем она посадила штурмана рядом с собой, а Глаголева – напротив, рядом с Жаннеттой.

Глаголев был в черном смокинге, держался весело и непринужденно. Жаннетта выглядела старше своих лет, но это делало её ещё интереснее, особенно когда в её больших глазах вспыхивал огонек веселья.