— Ты неисправима. Помаду сотрешь. Пойдем, нам еще надо купить тебе сногсшибательное бе­лье.

Это тоже было традицией. Таких «свадебных» комплектов кружевного нижнего белья в Люсь-кином гардеробе было... В общем, Люба предпо­читала сейчас об этом не вспоминать...

До дома она едва ноги доволокла. По пути за­бежала вместе с Люськой в магазин, накупила побольше продуктов. Подруга помогла донести до квартиры тяжелые сумки.

— Безвозмездно, — в нос протянула она, бух­нув их на пол в прихожей. — На ужин не оста­нусь, и не проси.

— Что, Сережа ждет?

— Ага. После работы. Ну спасибочки и чао-какао.

Люська чмокнула губами воздух и улетела. А Люба стала ждать, когда придет Стае с ново­стями. Он не пришел, позвонил:

— Люба, как ты себя чувствуешь?

— А что случилось? Тебя интересует тем­пература моего тела или уровень гемоглобина в крови?

— Меня интересует твоя профпригодность,— невесело сказал Стае. — Здесь человеку плохо.

— Какому человеку?

— Ты же сама просила меня разыскать одно­классника Стрельцова. Известного хирурга Васи­лия. Его фамилия Сосновский. Василий Георгие­вич Сосновский.

— Ему плохо? — удивилась Люба.

— Ему-то как раз уже хорошо, — мрачно по­шутил капитан Самохвалов. — Лучше, чем нам всем. Он умер.

— Как это умер?!

— Очень просто. От инфаркта. Ты выводы-то поспешные не делай. Все чисто, я проверил. Самый что ни на есть инфаркт, никакого, кри­минала. А плохо его жене, Варваре Антоновне Сосновской.

— А когда он умер? —- осторожно спросила Люба.

— Тебя интересует, было это до убийства Михаила Стрельцова или после? После. И по­сле того как убили твоего... Ну, в общем, ты по­няла.

— Я нормально, — через силу сказала Лю­ба. — Мы весь день с Люськой по магазинам ез­дили. У нее же свадьба скоро.

— Весело живешь, — не удержался Стае. — А у меня вот похороны. Короче, ты сможешь с ней поговорить? С Сосновской? Как врач-психолог?

— Я попробую.

— Пожалуй, я за тобой заеду. Не надо тебе одной из дома выходить.

— Что нового известно о Градове?

— Пока ничего. Жди. Еду.

А трубку он все равно сразу не положил. Тра­диция, что ж тут поделать? Люба улыбнулась, подержав ее, еще теплую, с минуту в руке, по­ложила первой и стала собираться.

Стае приехал уже через полчаса, с порога бросил:

— Ты готова? Молодец. Они недалеко живут, эти господа Сосновские.

— Все-таки что случилось? — спросила Люба в машине. — И почему ты снова на машине? Раз­ве папа ее еще не забрал?

— Пожертвовал. На неделю. Вообще-то у ме­ня классный папа. Понимающий.

— Тебе повезло. У меня не было вообще ни­какого.

— Да? Ну извини. — Он заговорил бодро и быстро, стараясь настроить ее на нужный лад еще до того, как они приедут в квартиру Сосновских. — Понимаешь, эта женщина, Варвара Ан­тоновна, оказывается, из очень интеллигентной семьи: солидный крут знакомств, традиции, связи. С Василием Георгиевичем Сосновским ее в свое время, что называется, сговорили. Брак, выгодный обеим сторонам. Она хорошо воспитана, он тоже не чужд классической музыке и пасьянсам от скуки по вечерам. И, между прочим, уже был без пяти минут доктор наук в тридцать-то с небольшим лет. А папа невесты как раз в президиумах заседал.

— В каких еще президиумах?

— В тех самых. На собраниях, где защищают диссертации.

— На собраниях. Ха-ха! Стае обиженно засопел:

— Ты будешь слушать или нет?

— Буду. Продолжай.

— Короче, высокие стороны посовещались и решили, что разница в возрасте в тринадцать лет не столь существенна, и юная Варенька осчаст­ливила Василия, к тому времени уже Георгие­вича, согласием на брак. Очень уже его уважали и величали по имени-отчеству, несмотря на мо­лодые годы. И родилось у них двое детей. Сыну сейчас лет двадцать, дочери шестнадцать. И все было хорошо, просто отлично. В доме достаток, дети ни в чем отказа не знают, деды оказывают и моральную и материальную поддержку. Варвара Антоновна, тоже закончившая общими старани­ями медицинский институт, на хорошей работе в хорошем учреждении, Василий Георгиевич опе­рирует, оперирует, оперирует... Очень удачно оперирует, потому что среди его пациентов люди высокопоставленные и очень богатые. Но бук­вально за последние несколько месяцев от этой * идиллии остался только жалкий пшик. Сначала умер муж и отец, а потом выяснилось, что дети выросли слишком балованными и сейчас вовсе отпустили тормоза. Короче, дочь Василия Ге­оргиевича в клинике для наркоманов. Проходит курс реабилитации. А сын разговаривает с мате­рью сквозь зубы, и, судя по всему, у него большие проблемы. Сам же Сосновский внезапно умер от инфаркта. Это в пятьдесят три года! Бедная вдова не смогла сегодня со мной разговаривать. У нее через слово рыдания. Причем слез гораздо больше, чем слов.

— Как ты можешь, Стае! — возмутилась Люба.

— А что мне прикажешь делать?! Что?! Мне надо показания у нее взять! Я дело об убийстве должен раскрыть, ты понимаешь? О двух убий­ствах. А у меня вместо двух подозреваемых — два трупа. Что, списать на них и успокоиться? А не слишком ли это просто?

— Ты же был убежден, что Михаила Стрель­цова убил Олег, — усмехнулась Люба.

— Но я должен проверять все версии, — от­резал Стае. — Не забывай, что Полина Стрель­цова по-прежнему в тюрьме, и, чтобы ее осво­бодить, надо иметь веские доказательства невиновности.

— Ты думаешь, он откровенничал с женой? — тихо спросила Люба. — Сосновский?

— Не думаю. Но должна же быть какая-то зацепка? Пистолет, например? И потом, убийца хорошо стрелял? Ведь твоему мужу пулю зале­пили точнехонько в голову. И не слишком светло было, видимость — не фонтан. И машина, между прочим, двигалась по шоссе, а не стояла на месте. А если выяснится, что у Сосновского была звер­ская близорукость, и он в слона с двух метров по­пасть не мог? А если он хорошо стрелял, близкие должны об этом знать.