Я развернулся и пошел к лестнице. Взбегая по ступеням, я еще не представлял, куда пойду. Если бы мне предложили заложить несуществующую душу за право вернуться на ферму и больше не слышать ни об интригах, ни об отравлениях, я бы, наверное, согласился. Пусть даже умирать пришлось бы по колено в воде.

Из коридора послышался хрустальный звон. Потом звук бьющегося стекла. Я просунул голову в дверной проем.

Посреди солнечной комнаты стоял, вытянув руку, давешний угловатый парнишка, любитель носков из козьей шерсти. Рукава трепетали на ветру, но манжеты были неподвижны, словно вылитые из прозрачного гипса, и странно, ярко светились. Паренек неловко шевельнул рукой, и, когда по граням стеклянного запястья побежали радуги, я понял его секрет: развевающийся рукав был подделкой из тонкого хрусталя.

Парень кивнул – и со всего маха швырнул сверкающий браслет в стену. Я полуоткрыл рот. Стекло неохотно заскользило по кисти, сияя так, что слезились; глаза, и остановилось на кончиках пальцев.

– Зачем? – мой голос гулко отозвался в стенах. – Зачем губить такое сокровище?

Парень вздрогнул и обернулся, смущенно улыбаясь.

– Я еще десяток таких спроворю, не бойтесь. Надо, чтобы намертво село: мы же будем танцевать.

– А-а… – я не знал, что сказать.

– Это первый, что не врезался в стену, – паренек аккуратно снял хрустальный рукав. – Наверное, я должен сказать спасибо: вы мне удачу принесли. Нашли вы тогда свою комнату?

– Что? А, да. Слушай, – я прикусил губу, – если ты не дорожишь этим наброском, может быть, поделишься? Есть одна девушка, которая долго еще не будет танцевать.

– Наша преподавательница фехтования? – Его глаза округлились. – Вы ведь о ней говорите, правда? Что с ней? Утром было первое занятие, а потом кто-то сказал, что ее ранили – это так? Я слышал, она поймала убийцу? С ней все будет в порядке?

– Сдаюсь. Столько вопросов, что я на все не отвечу, – я вскинул руки. – Да, я как раз иду к ней. Надеюсь, она скоро поправится.

– Держите, – он протянул мне браслет. – И, знаете… я наряжаю хрусталь к кануну драконьего лета. Она успеет выздороветь.

– А ты успеешь закончить свое чудо. Скажи, – я остановился в дверях, – то, что происходит вокруг, тебя не тревожит? Заговоры, убийцы, поединки?

– Да я этого и не умею, – он пожал плечами. – Мареку это вряд ли понравится, но мне все равно, для кого выдувать стекло. Я так ему и сказал, когда меня принимали.

– И поэтому тебе все равно, при ком жить, при магах или при драконах?

Он покачал головой.

– И именно поэтому я стою за магов. Им от меня ничего не нужно, кроме того, чтобы я жил и делал то, что мне нравится больше всего. Не нужно бороться, не нужно служить, даже думать не нужно, если мне этого не хочется, – он засмеялся. – Ну, это я так, в шутку говорю. Знаете, мама очень хотела, чтобы из меня что-нибудь вышло. Вот оно, «что-нибудь», и вышло. Ушло, и больше я его не видел. Когда увидите Лин, скажите ей, что она замечательная. Я очень жду следующего урока.

– Уверен, она тоже, – я бережно накрыл браслет плащом. – Спасибо.

Я долго блуждал по переходам замка, не думая ни о чем. На сердце было легко, словно искрящаяся стеклянная безделушка на расстоянии вдувала в Лин жизнь не хуже неведомой железной лазури. Кажется, я улыбался.

Каменные полы сменились деревянными, запахло водяным паром и смолой. Лазарет располагался невысоко: в галерею заглядывала сосна, на досках были разбросаны шишки.

Я остановился на пороге.

– Заходите, – длинноносый лекарь в шапочке и светлой мантии до пят выглянул из соседней комнаты. – Вашей спутнице очень повезло, что дело, вероятнее всего, не дойдет до нервического расстройства или слепоты.

– Хорошенькое везение, – пробормотал я. – Лин в сознании?

– К сожалению, да, – он посторонился. – Если ее поведение покажется вам странным, не пугайтесь: это воздействие снотворных средств.

Дверь в спальню открылась с жалобным скрипом. Я моргнул, привыкая к темноте: комната была погружена в уютный полумрак. Пламя единственной свечи танцевало на полу у узкой постели, плотные шторы скрывали окно. Лин лежала с открытыми глазами, сцепив побелевшие пальцы над одеялом.

– Меня только что разбудили, – тихо пояснила она. – Я скоро снова усну, часа на два. Лекарь говорит, что противоядие нужно принимать шесть раз в день.

– И долго?

– Не меньше двух недель.

Я опустился в кресло, походя зажигая вторую свечу. Стало чуть светлее.

– Очень больно?

– Было, – Лин на минуту закрыла глаза. – Когда я очнулась после… операции, я, кажется, вела себя не совсем… подобающе. Молила о милосердии и… нет, не помню. Лекарю пришлось дать мне еще трав от боли, а они навевают сон.

– Тебе принести что-нибудь вкусное? – Я вспомнил первый урок с Эйлин. – Яблоко?

– Шутишь? Черные сухари и вода, не меньше пяти дней. Что это?