оттирала ступни снегом и заворачивала в тряпицы с ей одной известными

и многократно испытанными мазями. Откармливала жирами с медом,

кашицами из ягод и обильно поила таинственными травяными отварами.

Только через неделю позволила Кузьминиха внести морехода с

окровавленными и заструпившимися ногами в теплую избу. А через месяц

Шелихов в пимах, засыпанных мелкорубленной болотного запаха травой,

хлопотал в складах компании над сортировкой и разделом промысла.

Накопленные вековым опытом народа лечебные средства, - а их

хорошо знала Кузьминиха, - избавили Шелихова от неизбежной, казалось

бы, гибельной гангрены. За свое еще более отважное, чем плавание в

Америку, странствование по морскому льду из Тигила в Охотск мореход

заплатил оставшимся на всю жизнь "стеснением в груди" и утратой

способности к пляске, которой он протоптал дорожку к сердцу Натальи

Алексеевны. Только об утрате этого былого молодечества он единственно,

кажется, и сожалел.

За время трехлетнего странствования Шелихова в заокеанские земли

Охотску выпали большие перемены. Охотский комендант полковник

Козлов-Угренин был вызван в Иркутск на следствие по поводу его

многолетних служебных злоупотреблений: еще бы, двенадцать лет солдатам

портовой команды жалованья не платил! Экспедиции Угренина за поборами

в свою пользу, - а ездил он в застекленной карете, поставленной на

двойные нарты, - получили среди ясачных народов прозвание "собачьей

оспы". В экспедициях таких гибло множество упряжных собак,

составлявших важнейшее достояние кочевого населения бездорожного края.

Иркутские чиновники, выехавшие на такие же поборы в Охотский и

Анадырский округа, вернулись с пустыми руками: Угренин обезлюдил и

разорил селения кочевников. Свой человек среди хищников, опустошивших

приволья северо-восточной Сибири, Угренин, ловко виляя в дебрях

судейских канцелярий, лет десять избегал наказания и умер под

затянувшимся следствием. Охотский совестный судья асессор Готлиб Кох

сразу же после выезда Угренина самочинно вступил в управление портом

и, побывав затем в Иркутске с посулами, утвердился в этом звании.

– Как же ты, сударыня, от компанионов моих и пса этого Готлиба

схитрилась пушные товары сберечь, каким пугалом воронье отгоняла? -

спросил мореход жену до выхода на склады.

– Биллингсом, - с лукавой усмешкой ответила Наталья Алексеевна.
–

Его заохотила...

– Биллингсом?! - недоумевая, протянул Шелихов. - Чем же ты

щепетильника английского при моем добре на цепь посадила? - продолжал

он допытываться у жены уже с явными нотками хозяйского и мужского

неудовольствия.

Этого капитана Иосифа Биллингса, английского наемника на русской

службе, возглавлявшего в 1785 - 1793 годах правительственную

экспедицию по обследованию северо-восточной Сибири и Алеутских

островов, Шелихов явно недолюбливал. В Биллингсе мореход видел

наделенного правительственными полномочиями конкурента и соперника.

Биллингс пытался приписать себе открытие уже найденных русскими людьми

Алеутских островов и побережья северо-западной Америки. А Шелихов в

этом деле имел в виду, конечно, главным образом себя и свои заслуги.

Мореходов Шелихов обычно уважал, но Биллингс этого уважения не

вызывал. Со слов Прохора Пьяных, посещавшего Григория Ивановича во

время лежания в избе, Шелихов уже знал, что Биллингс принадлежит к

ненавистной ему породе людей, загребающих жар чужими руками. Всю

работу, оказывается, как говорил Пьяных, ведет русский капитан

военного флота Гаврила Андреевич Сарычев, а Биллингс только разъезжает

по краю да забирает меха, выменивая их на казенное продовольствие и

вещи.

Было еще одно обстоятельство, которое вызывало досаду и даже

беспокойство Шелихова. Мореход вывез с Кыхтака арестованными

передовщика Коновалова, изобличенного в нескольких бессмысленных