возвращался.

Но для себя из отчаянной экспедиции Шелихов вывозил самый дорогой

груз - Наталью Алексеевну с ожидаемым наследником. Минуя попутные

острова, на которых два года назад Григорий Иванович оставил

добытчиков, он согласился остановить бег галиота на несколько часов

только в центре архипелага, при острове Атха. Здесь нужно было ссадить

возвращаемых на родину искалеченных в боях и на промысле лисьевых

алеутов и насельщиков других островов.

– А отсюда как? Рук-ног у нас нет, не доберемся к домам,-

сетовали высаживаемые.

– Кто как изловчится, - отвечал Шелихов. - Я вам не каюр...

Помалкивай, Наталья Алексеевна, у тебя одна заботушка...
– недовольно

осадил он жену, пытавшуюся заступиться за беспомощных алеутов. - Эй,

поворачивайся и в обрат поскорей! Через час снимусь, кто не вернется -

брошу на острову... Эй, слуша-ай!

Прохор Захарович Пьяных, ревностно держа дисциплину, подбодрял

съезжавших цветистой боцмановской словесностью.

Однако поведение Шелихова на Атхе, которое многие вояжные не

одобряли, разом забылось, когда через месяц благополучно вошли в

родное Охотское море, оставив позади себя грозный, усеянный множеством

подводных скал и камней пролив Лопатку, между песчаным мысом на юге

Камчатки и первым Курильским островом Шумшу. В проливе этом нашло себе

могилу великое число кораблей и мореходов.

– Кто Лопатку пробег, тот сопатку сберег! - шутили обычно

промышленники в предвкушении грубых сибирских развлечений в Охотске,

хотя бы в кабаке Растопырихи, - развлечений, доступных лишь на то

время, пока в мошне есть деньги, добытые великим трудом и риском.

Приближаясь к Охотску, Григорий Шелихов день ото дня становился

все угрюмей и раздражительнее. Подолгу сидел в каюте, прикидывал на

счетах какие-то суммы, записывал на бумажках и с досадой шептал:

– Оберут... обсосут... Всего лишат и меня и людей!.. Надо бы в

Петропавловск зайти, может, на счастье сиротское, кого из иностранных

купцов и встретил бы да полным рублем за свое и людское без дележки и

взял бы...

Шелихов с ненавистью вспоминал повадки охотских властей и

особенно командира порта полковника Козлова-Угренина, который

содержал, помимо семьи и огромной дворни, несколько гулящих девок,

ходивших по городку в дорогих китайских шелках. "Как же, в барских

барынях ходят!" - мрачно усмехнулся мореход, припоминая размалеванные

баданом* грубые лица фавориток его высокородия господина полковника.

Вот на этих шлюх и пойдет половина его кровью добытой удачи... (*

Красящий корень, употреблявшийся в Сибири как румяна.)

Есть еще там совестный судья коллежский асессор Кох, Готлиб

Иваныч. Эта тощая пиявка все мошенства полковника знает и великую

власть над ним забрал. От него, от этого Коха, тоже дешево не

отделаешься. Проклятый немчура даже таксу установил: купец ты, значит

должен десятину с доходов твоих судье отдать. И сам же эту десятину

полагает.

А миновать Охотск никак нельзя. Надо, первое дело, Наталью

Алексеевну доставить в свой дом, купленный еще до переезда в Иркутск,

а второе то, что в Охотске живет известная повивальная бабка

Кузьминиха, жена корабельного мастера деда Кузьмина, руками которого

отстроены все вышедшие из Охотска в море корабли последних тридцати

лет. Ученый доктор обосновавшейся в Охотске экспедиции капитана

Биллингса англичанин Робек как акушер не интересовал Шелихова: где это

видано, чтобы женщина, да к тому же жена именитого купца, рожала в

присутствии чужого мужчины. Вся надежда была на Кузьминиху.

Следуя торговому навыку, Шелихов заодно прикинул расходы,

связанные и с этим предстоящим торжеством. Кузьминихе - двадцать

бобров, попу с причтом за крещение - пятнадцать шкур, куме и куму - по

десяти, потом гости и почетные поздравители, их тоже с пустыми руками

не отпустишь - сотней бобров, да еще отменной доброты, никак легче не