Из ближних и дальних селений на берегу собралось несметное число

алеутов, приглашенных посмотреть "чудо".

– Глядите, как велико мое могущество и людей моего племени! -

заявил Шелихов, пряча усмешку в отросшей бороде. - Я пошлю к этому

камню огненную змею, и она съест камень... Тот, кто владеет такой

силой, может многое... Глядите!

Шелихов поднес к фитилю огонь, и огонь змейкой, разбрызгивающей

золотые искры, побежал к камню.

Алеуты, ничего не подозревая, переводили глаза с камня на

вытянутую руку великого тойона, но, наскучив долгим горением фитиля,

готовы были уже усумниться в могуществе Шелихова, как вдруг гул

мощного взрыва поверг их ниц. Все видели, как огромный камень сорвался

с вековечного места, взлетел в воздух и рассыпался мелкими осколками и

каменной пылью.

Даже у толмача, лисьевского алеута, хорошо знавшего великого

Ше-лиха, дрожал и обрывался голос, когда он переводил слова

всемогущего кыхтаканцам:

– Мне нужно тысячу байдар и на них два раза столько храбрых

воинов, которых я поведу на охоту в страну солнца. Примите честь,

оказываемую мною, и через три дня вечером приходите ко мне с именами

воинов, которых посылает Кыхтак... Я владею силой, какую вы сами

видели. Со мной вы сможете сделать многое такое, что и вам пойдет на

пользу...

Через три дня изумленные "чудом" алеуты стояли перед крыльцом

избы Шелихова и с благоговением смотрели на новое проявление его

могущества: большой кулибинский зеркальный фонарь, как солнце, висел

над крыльцом и мощным потоком света, усиленного заложенными в нем

оптическими стеклами, прорезал ночную тьму. Фонарь этот Шелихов

приобрел по сходной цене в Москве, где познакомился с его

изобретателем - самоучкой Иваном Петровичем Кулибиным.

Мореход широко оценил пригодность изобретения для странствований

в "странах полунощных" и купил фонарь с запасом толстых восковых

свечей: авось в путешествии понадобится.

– Тойон Ше-лих имеет власть сводить на землю солнце, полунощное

солнце! - в благоговейном страхе шептались дикари и один за другим с

готовностью, не спрашивая ни о чем, накладывали на разостланную

юфтовую шкуру отпечатки омоченных в сажу пальцев, в знак согласия на

неслыханную в этих местах далекую экспедицию.

– А вот как, - вспоминали зверобои, - Григорий Иваныч заохотил

алеутов к письму и чтению. Пишет, к примеру, в дальнее селение

партовщику - русскому, вестимо, - указание по нашим делам, с ним

мешочек леденцов либо корольков якобы в подарок посылает, а в бумажке

пропишет: "Шлю столько-то леденцов (али еще чего), пересчитай тут же

при гонце и спроси с него, ежели недостачу обнаружишь". Умора была

глядеть, как ошарашенно озирались они, когда спрашивали: а куда

девалось столько и эстолько леденцов либо еще чего? "Откуда ты можешь

знать, - отпирается гонец, - сколько их было? Их много".
– "Бумажка

сказала, что ты съел десяток", - отвечаем. Иные потом хитрить

пробовали: положит в дороге бумажку под камень или песком присыплет,

чтобы не видела, сколько он вытащил мелочишек, а оно опять все в

известность приходит... Ну и пошла меж алеутов слава: "Сильные знаки

имеют лусы, черные по белому рисуют. Поглядят на них и знают, что ты

закон нарушил..." "Все видит бумажка, сильней шамана бумажка!" - пошла

молва по острову. "Научи знаки писать и читать", - начали они просить.

А коим не давалась грамота, те детей приводили. "Я стар, говорят, не

дается мне мудрость, детей обучи!" Этаким манером Григорий Иваныч и от

воровства их отучил порядочно и в грамотеи произвел. Пришлось всех

грамотных и письменных из добытчиков в учители поставить!

Зверобои и сами восторгались выдумками своего атамана, бескровным

путем закреплявшего лад и согласие кыхтаканцев с русскими.

– Умен, ох умен Григорий Иваныч, выдумал такое! Ему бы министером

быть, и не в Сибири, а в самом Питербурхе... Навсегда замирил

американцев! - переговаривались между собой добытчики, обсуждая со

своей точки зрения поступки Шелихова.