— Все просто: я всего лишь хотел... — Что он хотел сделать, Оскар так и не сказал и поплелся прочь — маленький, никому не нужный здесь горбун. На стрельбище затарахтели автоматы, на полигоне вовсю ухали пушки. Отряд начинал готовиться к гиперизвержению.

Падал автоэр недолго. Острый с Шуваловым не успели ругнуться, как последовал глухой удар, и песок тяжелой волной ударил в лобовое стекло. В наступившей тишине, пока пограничники и Оскар приходили в себя, слышалось только шуршание песчаных струек по стеклу.

— Ну и зачем ты так низко вел? — спросил Острый и выматерился.

— Хотел следы рассмотреть, не понравились они мне.

— Рассмотрел?

— Ладно, кто знал, что порченая ляда объявится у самой Два-рики? Никогда Рама не добивала сюда. — Слегка развернувшись к сидевшему за его спиной Оскару, Шувалов пояснил: — Говорят, в порченой ляде время теряет свою синхронизацию — вот все приборы и двигатели выходят из строя. А люди и животные — ничего, переносят, правда, могут пропасть из ляды. Совсем.

— Погоди, он ничего не слышит.

Отстегнувшись от кресла, сержант принялся трясти Оскара. Тот с трудом открыл глаза, а увидев сержанта, застонал.

— Что-то болит? Не ушибся, инспектор?

— Вроде нет. Кошмар привиделся. Будто вы с Шуваловым оказались демами и убиваете меня.

— Это ляда морочит — уходить из нее надо поскорей, пока не пропали.

Когда выбирались из автоэра, Шувалов добавил Оскару подробностей насчет порченой ляды. В ней не только электроника, в том числе и коммуникаторы барахлят, но и людям под ее действием оставаться небезопасно, все-таки это капля киселя, пусть и разбавленная в тысячу раз. А ждать, когда порченая ляда растворится, рискованно — бывает, что ляда держится несколько суток, а до рейса, которым Оскару улетать на Землю, осталось всего четыре часа.

Наконец пограничники вытащили Оскара на божий свет. Огляделись. Рубин солнца спрятался за дальним лесом. У противоположного горизонта затаились первые вечерние тени. Вдалеке загорались звездами огни космопорта. В их сторону и показал лейтенант:

— За лесом гражданская трасса. Там или машину остановим, или комкомы заработают. Не волнуйтесь, Оскар, успеете улететь, ну а мы отправим вас с попуткой, а сами еще пройдемся, здешний участок границы проверим. Раз здесь ляда появилась, то и нечисть объявиться может.

Пока лейтенант смотрел на часы и прикидывал, что у них со временем, Острый для порядка попинал ботинком титановые сопла автоэра, а затем быстро собрался: нырнул в машину, выгреб из бардачка нужную мелочевку, забрал автоматы.

Все трое успели отойти от автоэра метров на десять, когда лейтенант посмотрел на шагающего впереди инспектора, убедился, что тот ничего не заметит, и легонечко двинул локтем Острого. Старшина понимающе кивнул, метнулся назад к машине и вернулся уже бегом, пристраивая на плечо к автомату еще и вещмешок.

По левую сторону от идущих стояли редкой цепочкой часовых пограничные столбы, по правую сторону полыхал закат, разделенный границей горизонта на день и ночь, на свет и сумерки.

День угасал с каждой минутой. Темнело быстро.

Впереди шел Оскар, за ним — старшина, замыкал колонну лейтенант. Он и инспектор молчали, зато Острый не умолкал ни на секунду, взяв на этот раз на себя роль Шувалова.

— Имею ли я право тебя расстрелять? Дем его знает, сложный вопрос. Тебе ведь самому почудилось, что мы демы и пришли по твою душу. О чем это говорит? Да совесть твоя нечиста: отряд хотел ликвидировать, границу открыть перед извержением, людей на съедение всякой нечисти отдать. Да и мы с Мишкой перед отрядом виноваты, на кой ляд мы тогда в пески полетели, розыском занялись. Так что, ежели по заслугам судить, так расстрелять мы тебя просто обязаны.

Сержант замолчал. Задумался. При свете дня его треп мог бы показаться вполне безобидным, но не сейчас, когда чугунного цвета тучи затягивали розовую, последнюю полоску заката.

— С другой стороны, ты человек, а я своих солдат учу, что будь он последней сволочью, самым отъявленным ловцом, но человека нельзя убивать ни при каких обстоятельствах. У нас и в уставах так написано: кроме человека, никто не имеет права находиться в зоне ответственности отряда. Да и в жизни своей я ни разу не стрелял в человека. Разве что по ногам.

Сержант примолк: то ли думал, то ли вспоминал. Шагавший впереди инспектор по-прежнему молчал, вот только с каждым словом Острого он все сильнее горбился.

— Красина жалко, — продолжил Острый, — заслуженный пограничник, службист, тридцать лет границе отдал, пять ранений, семнадцать орденов и медалей, и что? Под трибунал? И ведь отдадут. Да, ты человек, но и что с того, если ты подлый пособник демов. Если вреда от тебя больше, чем от любого дема. Такой пособник демов, который в политической силе, да он хуже Морвольфа. Нет, все-таки заслужил ты расстрела, но человека убивать нельзя. А расстрелять надо бы — вот незадача... — Упершись в неразрешимое логическое противоречие, старшина выматерился.